Стихотворения К. Д. Бальмонта

Импрессионизм в поэтике К. Д. Бальмонта опирался на идеи философа Анри Бергсона о том, что ведущую роль в познании жизни играет не разум и логика, а интуиция и личное переживание. Предметом изображения становилась не внешняя реальность, а состояние души поэта в неповторимый текущий миг. Большое значение придавалось импровизации, побуждаемой мгновенным впечатлением, переживанием. Программными в этом отношении считаются стихотворения «Я не знаю мудрости, годной для других…» (1902) и «Как я пишу стихи» (1903). В первом из них поэт излагает своё творческое кредо:

Я не знаю мудрости, годной для других,

Только мимолётности я влагаю в стих.

В каждой мимолётности вижу я миры

Полные изменчивой радужной игры.

Во втором К. Д. Бальмонт описывает процесс творчества:

Рождается внезапная строка,

За ней встаёт немедленно другая,

Мелькает третья, ей издалека

Четвёртая смеется, набегая. <…>

Но я не размышляю над стихом

И, право, никогда — не сочиняю.

По словам И. В. Корецкой, импрессионистическую поэтику К. Д. Бальмонт использовал «максимально-заострённо, демонстративно, избыточно, даже навязчиво»^[6]. Такие стихотворения, как «Лунный луч», «Тебя я хочу, моё счастье», «Надгробные цветы», «Влага» и пр. за счёт акцента на музыкальность, а не на смысл, можно было читать не только с первых, но и с последних строк, в обратном порядке. В. В. Маяковский характеризовал его стихи так: «Стихи его плавные и мерные, как качалки и турецкие диваны». Они представляли собой музыкально-словесный поток со множеством эпитетов, в котором предметность образа размывалась.

Я лунный луч, я друг влюблённых.

Сменив вечернюю зарю,

Я ночью ласково горю

Для всех, безумьем озарённых,

Полуживых, неутолённых;

Для всех тоскующих, влюблённых

Я светом сказочным горю

И о восторгах полусонных

Невнятной речью говорю. («Лунный луч»)

Характерными чертами поэтики Бальмонта являются недоговорённость, смысловая многозначность и передача мимолётных впечатлений. Иногда музыкальность его стихов, основанная на аллитерациях и звукоподражаниях, почти не имеет смыслового наполнения: «Звук зурны звенит, звенит, звенит, звенит, / Звон стеблей, ковыль, поёт. Поёт, поёт, / Серп времён горит сквозь сон, горит, горит, / Слёзный стон растёт, растёт, растёт, растёт». Впечатления внешнего мира в его стихах объединяются только единством настроения, без каких-либо логических связей («Небесная радуга. Звезда отдалённая. / Долина и облако. И грусть неизбежная…»)^[1][3].

Хотя поэт считался неформальным лидером символистов и дружил с его главным теоретиком В. Я. Брюсовым, другой символист, Вяч. Иванов, утверждал, что с этим течением (как и в целом с поэзией модернизма) у К. Д. Бальмонта нет ничего общего. Поэт не разделял философские и религиозно-мистические идеи младосимволистов, следовал традициям не французской поэзии, как большинство символистов, а англо-испано-скандинавской. Его (в отличие от других символистов) не интересовала античность, он иначе воспринимал русский фольклор (например, в сборнике «Жар-птица», 1907). К. Д. Бальмонт был декадентом по духу, однако программу символистов разделял лишь отчасти и поверхностно.

Эстетической программой Бальмонта-символиста считают его предисловие к сборнику стихотворений Э. А. По в его переводе:

Я называю символической поэзией тот род поэзии, где помимо конкретного содержания есть ещё содержание скрытое, соединяющееся с ним и сплетающееся с ним нитями самыми нежными.

Задача символистской поэзии, по К. Д. Бальмонту, — создать особое настроение, проникнуть в тайный смысл явлений. Его лирический герой изменчивый, впечатлительный и непосредственный, живущий в одном мгновении («Я каждой минутой сожжён, / Я в каждой измене живу»).

Поэтика К. Д. Бальмонта с её «туманами», «тенями» и размытыми очертаниями образов оказалась близка младшим символистам, которые заимствовали эти приёмы; поэтому Бальмонта часто считают предтечей русского символизма и ключевой фигурой среди старших символистов^[1].

Поэтическим наследием К. Д. Бальмонта стали экзотические образы и мотивы: в его стихах появляются тигр, леопард, пантера, альбатрос, скорпион, орхидея и пр.

В период расцвета творчества центральный образ-символ лирики К. Д. Бальмонта — животворящее Солнце^[7]. Поэт чувствует себя причастным к мощи солнечных весенних стихий:

Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце

‎И синий кругозор.

Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце,

‎И выси гор.

В книге «Только Любовь. Семицветник» (1903) сконцентрированы образы и мотивы предыдущих книг. В разделе «Гимн Солнцу» есть и напевность, и образы русской природы, которой поэт вдохновенно признаётся в любви:

Есть в русской природе усталая нежность,

Безмолвная боль затаённой печали,

Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,

Холодная высь, уходящие дали. («Безглагольность»)

Игра созвучиями здесь становится тонкой, перестаёт быть механическим повторением одного звука, как в ранних сборниках.

Образ лирического героя как «стихийного гения» во многом связан с личностью, судьбой и философскими идеями Ф. Ницше. Под его влиянием в стихах К. Д. Бальмонта возникает деление людей на малодушных обывателей и творцов. В стихотворении «В домах» ассоциации с первыми — «жуки, пауки и мокрицы», а со вторыми — «а где-то по воздуху носятся птицы», «как вольны разливные реки». Поэт обличает духовное мещанство, мир которого кажется ему дисгармоничным, и воспевает свободную творческую личность («Уроды», «Я ненавижу человечество…», «Голос дьявола» и пр.).

Я не хотел бы жить в Раю,

Меж тупоумцев экстатических,

Я гибну, гибну, — и пою,

Безумный демон снов лирических.

В сборниках «Злые чары» (1906), «Жар-птица» (1907), «Зовы древности» (1908), «Зелёный вертоград» (1909) появляются национальные темы и мотивы, образы славянской старины. Критики и собратья по поэтическому цеху (В. Я. Брюсов, А. А. Блок) отмечали этнографическую и культурную ценность этих стихов, при этом считали их поэтической неудачей автора^[1][3].