Стихотворения Г. Р. Державина

В стихотворении «На смерть князя Мещерского» надгробная ода имеет элегическую интонацию. Смерть знакомого человека приводит Державина к размышлениям о ходе времени, краткости жизни и собственной смерти. Каждый удар часов напоминает лирическому герою о движении времени и близости смерти.

Глагол времён! металла звон!

Твой страшный глас меня смущает;

Зовёт меня, зовёт твой стон,

Зовёт — и к гробу приближает^[6].

Троекратное «зовёт» воспроизводит повторяющийся удар часов. Затем Державин переносит действие к похоронам: на месте стола с яствами стоит гроб, праздничные возгласы сменяются погребальным плачем: («Где стол был яств, там гроб стоит; / Где пиршеств раздавались клики, / Надгробные там воют лики…»)^[6].

В последних строфах Державин пишет уже о себе: вспоминает исчезнувшую молодость, «сладкую мечту» прежних лет и неизбежность собственной смерти. Смерть Мещерского становится непосредственным поводом для этого личного размышления^[3].

Как отмечал В. А. Западов, в 1780-е годы в творчестве Державина появляется сквозная тема Екатерины II — Фелицы, объединяющая такие произведения, как «Фелица», «Благодарность Фелице», «Решемыслу» и «Видение мурзы». В начале этого периода поэт не был лично знаком с императрицей, поэтому для создания её идеализированного образа он опирался на ходившие о ней рассказы, на её литературный автопортрет и на идеи из «Наказа» — документа, где Екатерина излагала принципы просвещённого правления. В то же время Державин хорошо знал многих вельмож, под началом которых служил. Поэтому его восторженный образ Екатерины-человека соседствует с резкой критикой её подданных. Как писал поэт, «владыки света — люди те же» — и не должны быть исключением из общего нравственного закона^[1].

Ода «Фелица» (1782) считается произведением, в котором впервые соединились высокий стиль хвалебной оды и сатира на нравы вельмож. Державин воспевает императрицу Екатерину II под именем сказочной царевны Фелицы — образцовой правительницы, которая проста в быту, трудится и соблюдает законы, — но при этом замечает и резко критикует пороки придворной знати.

По мнению исследователя В. А. Западова, в оде «Фелица» поэт «резко нарушил традицию», показав монархиню не как отвлечённый идеал, а как «знакомого человека» со своими человеческими качествами — простой в быту, ходящей пешком и вкушающей самую простую пищу. Этот новаторский приём — изображение императрицы через бытовые детали и личные черты — позволил Державину одновременно прославить Екатерину и, противопоставив ей порочных вельмож («мурз»), создать острую сатиру на придворные нравы, что и принесло оде небывалый успех у современников^[3][2][1]. Как писал сам поэт, обращаясь к царевне:

Подай, Фелица! наставленье:

Как пышно и правдиво жить,

Как укрощать страстей волненье

И счастливым на свете быть?^[6]

Стихотворение «Видение мурзы» (1783—1790) Державин написал как ответ на обвинения в лести, которые посыпались на него после успеха «Фелицы». В этом произведении он соединяет несколько пластов: ночной пейзаж, исповедь поэта, защиту своего права говорить правду сильным мира сего и сатиру на праздных вельмож. Лирический герой предстаёт в образе татарского мурзы, а во сне к нему является видение, призывающее не бояться клеветы и продолжать смело обличать пороки. Сатирическим портретам вельмож Державин противопоставляет образ Екатерины II — идеальной правительницы, воплощения справедливости. Ода написана четырёхстопным ямбом, сочетает высокий одический слог с бытовыми деталями и размышлениями о бренности земной славы.

Я пел, пою и петь их буду,

И в шутках правду возвещу;

Татарски песни из-под спуду,

Как луч, потомству сообщу;

Как солнце, как луну поставлю

Твой образ будущим векам;

Превознесу тебя, прославлю;

Тобой бессмертен буду сам^[6].

В оде «Бог» Державин сначала обращается к бесконечному Творцу, затем определяет место человека в созданном им мире. Человек смертен телом, обладает разумом, познаёт природу и рассуждает о Боге:

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь — я раб — я червь — я бог!^[6]

Слова «раб» и «червь» указывают на смертность человека и его зависимость от Творца; слова «царь» и «бог» связаны с разумом и способностью человека познавать мир. Ю. В. Стенник отмечал значение человеческой личности в поэзии Державина:

Мерилом высшей ценности в системе поэтического миросозерцания Державина становится просто человек как неповторимая индивидуальность во всем богатстве личных вкусов и пристрастий^[7].

В финале оды лирический герой обращается к Богу и признаёт его источником собственного существования. Рассуждение о мироздании завершается личной молитвенной интонацией.

Ода «Властителям и судиям» написана как поэтическое переложение 81-го псалма. Это текст библейской Псалтири о Божьем суде над земными судьями. В псалме Бог требует защищать бедных, сирот и слабых и напоминает властителям об их смертности. Державин переносит эти требования в прямое обращение к правителям своего времени^[8]. Поэт называет обязанности правителя: соблюдать закон, судить независимо от силы и положения человека, защищать сирот и вдов:

Ваш долг есть: сохранять законы,

На лица сильных не взирать,

Без помощи, без обороны

Сирот и вдов не оставлять^[6].

В следующей части Державин переносит на царей главное предупреждение псалма: цари смертны и отвечают перед Божьим судом.

Цари! Я мнил, вы боги властны,

Никто над вами не судья,

Но вы, как я подобно, страстны

И так же смертны, как и я^[6].

В оде «Вельможа» Державин высмеивает глупого сановника с высоким чином и наградами: «Осёл останется ослом, / Хотя осыпь его звездами». Следующие строки уточняют насмешку: там, «где должно действовать умом», вельможа «только хлопает ушами»^[6][3].

В начале оды «Водопад» Державин описывает Кивач — водопад на реке Суне в Карелии, который он видел в 1785 году во время службы в Олонецком наместничестве^[8]:

Алмазна сыплется гора

С высот четыремя скалами,

Жемчугу бездна и сребра

Кипит внизу, бьёт вверх буграми;

От брызгов синий холм стоит,

Далече рёв в лесу гремит^[6].

Ода посвящена памяти полководца Г. А. Потёмкина, фаворита императрицы Екатерины II. Водопад поэт сравнивает с сильной исторической личностью, а также называет славу Потёмкина водопадом: «О! слава, слава в свете сильных! / Ты точно есть сей водопад». Его слава обладает такой же мощью, в то же время непрерывное течение воды напоминает о её быстротечности. В финале поэт связывает посмертную память с пользой совершённых дел: «Когда всяк жизнь его, дела / По пользам только помнить будет»^[6].

В стихотворении «Снигирь», написанном на смерть А. В. Суворова, Державин слышит песню птицы и отвечает вопросами о полководце. Вопросы «Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?» прямо передают растерянность после смерти Суворова:

С кем мы пойдём войной на Гиену?

Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?

Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?

Северны громы в гробе лежат^[6].

В стихотворении «Река времён в своём стремленьи…», записанном незадолго до смерти, Державин представляет время как реку, уносящую человеческие дела, государства и славу:

Река времён в своём стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей^[6].

Далее Державин распространяет власть времени на «звуки лиры и трубы», то есть на поэзию и славу. В более раннем стихотворении «Памятник» поэт утверждал долговечность собственного поэтического наследия^[4].

В стихотворении «Евгению. Жизнь Званская» Державин описывает усадьбу Званку, распорядок дня и домашний стол. В строфе об обеде он называет ветчину, щи, пирог, сыр и раков и указывает цвет каждого блюда.

Я озреваю стол — и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором:

Багряна ветчина, зелёны щи с желтком,

Румяно-жёлт пирог, сыр белый, раки красны^[6].

В стихотворении «Русские девушки» танец передан через движения рук, взгляда и плеч: «Тихо руки, взор поводят / И плечами говорят». В стихотворении «Аристиппова баня» герой ждёт смерть и в это время задумчиво крутит усы: «И смерть, как гостью, ожидает, / Крутя, задумавшись, усы». Державин включает размышление о смерти в описание привычного движения человека^[6].

Л. В. Полякова приводит среди державинских стихотворных натюрмортов описания еды и вина в произведениях «Приглашение к обеду» и «Евгению. Жизнь Званская». В последнем стихотворении после рассказа о домашних занятиях, обеде и встречах с гостями Державин пишет о старости, прошедших годах и собственной будущей смерти^[4].

В стихотворении «Памятник» Державин продолжает восходящую к Горацию тему поэтического бессмертия, ранее разработанную в русской поэзии М. В. Ломоносовым. Памятником поэт называет собственное поэтическое наследие и утверждает его долговечность.

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Металлов тверже он и выше пирамид;

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полёт его не сокрушит^[6].

Далее Державин сам объясняет, за что надеется остаться в памяти:

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить^[6].

Державин сам называет основания будущей памяти о себе: Фелица отсылает к одноимённой оде, слова о Боге — к оде «Бог», «истина царям» — к одам «Властителям и судиям» и «Вельможа». Формула «забавный русский слог» характеризует поэтическую речь Державина: высокая одическая интонация включает шутку, бытовые слова и самоиронию^[2].

В стихотворении «Признание» Державин формулирует свою авторскую позицию словами «Я любил чистосердечье» и «Ум и сердце человечье / Были гением моим». Здесь поэт прямо связывает собственные стихи с искренностью и вниманием к человеческим чувствам и поступкам^[6].

В стихотворении «Памятник» Державин обращается к теме поэтического бессмертия, восходящей к Горацию и разработанной в русской поэзии М. В. Ломоносовым. Сам Державин связывает будущую память о себе с «забавным русским слогом», разговором о Боге и способностью «истину царям с улыбкой говорить»^[6][4].