Нет, никогда, ничей я не был современник…

Стихотворение написано в 1924 году. Впервые опубликовано в 1925 году в литературно-художественном альманахе «Ковш» (Кн. 1) под заголовком «Вариант». В сборнике «Стихотворения» 1928 года опубликовано без заглавия^[1].

По словам жены поэта Н. Я. Мандельштам, стихотворение возникло как отклик на слова некоего критика, который одобрительно отозвался о стихотворении «1 января 1924» и сказал, что видит в О. Э. Мандельштаме современника. Этим объясняют, что первая строка звучит как ответ и что в стихах 5―12 возникают цитаты из «1 января 1924». Письменного подтверждения эта версия не имеет^[1].

Однако И. З. Сурат сомневается в том, что какой-либо критик мог посчитать стихотворение созвучным советской эпохе. Она приводит отзыв критика из РАПП — Г. Лелевича, в котором тот называет О. Э. Мандельштама «мертвецом» и «торжественным осколком акмеизма», то есть пережитком века прошлого. Лирика О. Э. Мандельштама не соответствовала критериям современности 1920-х годов, но именно они и выдвигались критикой на первое место. Для О. Э. Мандельштама эти критерии тоже имели значение. К примеру, в статье 1923 года «Буря и натиск» он называл А. А. Блока «современником своего времени», тогда как В. Хлебникова он выносил за рамки «современности» («Он гражданин всей истории, всей системы языка и поэзии»). И. З. Сурат считает, что стихотворение могло стать ответом на статью С. Я. Парнок «Б. Пастернак и другие», в которой та утверждала, что О. Э. Мандельштам следует за Б. Л. Пастернаком, стремясь стать таким же современным. С Пастернаком сравнивали его и другие критики того времени^[2].

Кроме того, И. З. Сурат связывает стихотворение с впечатлением автора от смерти и похорон В. И. Ленина, который стал для поэта символом революции^[2].

Первоначальное название «Вариант» связывает стихотворение с написанным чуть ранее «1 января 1924», в котором уже появляется тема умирающего века, а также образы глиняной жизни, сонных век и глаз-яблок. Вторая строфа стихотворения полностью взята из «1 января 1924». И. З. Сурат отмечает, что отрицание и даже двойное отрицание в зачине в целом характерно для О. Э. Мандельштама, у которого часто стихотворение рождается как отталкивание от какого-то мнения, образа или впечатления. В первой строке этого стихотворения четыре отрицания подряд: нет, никогда, ничей, не был. Такое четырёхкратное отрицание, продолженное и в следующих стихах первой строфы, показывает, насколько задела поэта фраза или статья, побудившая его к написанию стихотворения. В нём поэт не отрицает своей связи с веком, но отказывается называться современником какого-либо представителя своего времени, подражателем другого поэта, к «современности» которого он стремится: «О, как противен мне какой-то соименник, / То был не я, то был другой». Он высоко ценил творчество Б. Л. Пастернака, но образ себя как его «соименника» горячо отрицал^[2].

Остальные строфы стихотворения посвящены отношению лирического героя со своим веком. Если в 1922 году век представал в стихах О. Э. Мандельштама как зверь с перебитым позвоночником, то в этом стихотворении он умирает в человеческом обличье, а лирический герой предстаёт его «стареющим сыном». Век И. З. Сурат определяет как «век русских революций, завершившийся смертью Ленина». Отношения между поэтом и веком кровные, родственные, нежные и трагические. Строка «Я веку поднимал болезненные веки» в первой публикации заменяется автором в последующих: «Я с веком поднимал болезненные веки», то есть герой и сам умирает вместе с уходящей эпохой, потому что он часть этого века, неотделим от него^[3][2][4].

Образ «два сонных яблока у века-властелина» восходит к устойчивой языковой метафоре «глазное яблоко» и закрепляется созвучием «век—веки». Смысл этого образа связан с «державным яблоком» как символом власти. Но здесь яблоки «сонные», то есть умирающий век утрачивает свою власть. Кроме того, он вызывает ассоциацию с яблоком раздора, и эта ассоциация в описании века революций кажется неслучайной. Основной темой стихотворения И. З. Сурат называет время. Поэт оказывается свидетелем времени, связанным с ним «личной ответственностью и величайшей жалостью»^[2].

С точки зрения О. Э. Мандельштама, движение времени циклично, подобно спирали, поэтому ключевые исторические и культурные события повторяются на каждом новом витке^[2]:

Сто лет тому назад подушками белела

Складная лёгкая постель…

И странно вытянулось глиняное тело —

Кончался века первый хмель.

Этот образ, по предположению Н. И. Харджиева, связан со смертью Дж. Г. Байрона в 1824 году во время похода на войне за независимость Греции. Образ «Века первый хмель» связывают с периодом Наполеоновских войн^[1]. И. З. Сурат считает, что поэт отсчитывает сто лет от смерти Ленина, и это приводит его к 1825 году, к смерти Александра I^[5]. В таком контексте фраза «первый хмель» относится к началу революционного движения в России, к восстанию декабристов. Между той первой революцией и ленинской «вытянулось глиняное тело» века. Мотив глины в художественном мире О. Э. Мандельштама обычно связан темой бренности, смерти. Глина — материал, из которого человек создан и в который вернётся после смерти. Век подобен сотворённому из глины Адаму, а потому хрупок, как и любой смертный. Глина символизирует в стихотворении возвращение человека в неживую материю, из которой он вышел^[2].

В словах «Давайте с веком вековать» слышится обречённость и в то же время верность своей эпохе. Завершается стихотворение образами вечной жизни^[2]:

И в жаркой комнате, в кибитке и в палатке

Век умирает, а потом —

Два сонных яблока на роговой облатке

Сияют перистым огнём.

Сквозь мёртвое тело века пробивается свет высшей, вечной жизни^[2].

Стихотворение написано разностопным ямбом, в котором нечётные стихи шестистопные, а чётные ― четырёхстопные. Рифмовка перекрёстная, с чередованием женских и мужских окончаний (AbAb)^[6].