Макроистория

Проблематика, составляющая предмет современной макроистории, уходит корнями в классическую социологию XIX века и далее вглубь веков. Стремление охватить историческое целое восходит к глубокой древности. Уже в I в. до н. э. китайский историк Сыма Цянь в «Ши цзи» («Исторических записках») предпринял попытку изложить историю всей известной ему цивилизации как единое повествование. В европейской традиции первым систематическим макроисторическим произведением принято считать «Рассуждение о всемирной истории» Жака-Бениня Боссюэ — богословски окрашенную периодизацию от сотворения мира до французской монархии.

На рубеже XVII—XVIII веков итальянский философ Джамбаттиста Вико в «Новой науке» разработал первую светскую теорию циклического развития народов: каждый народ, по Вико, проходит эпохи богов, героев и людей — «corso», после чего наступает «ricorso», откат и начало нового витка^[3]. Концепция Вико оказала огромное влияние на всю последующую философию истории и стала отправным пунктом для циклических теорий XIX—XX вв.

В эпоху Просвещения линейно-прогрессистские схемы истории предложили Анн-Робер-Жак Тюрго и маркиз де Кондорсе. В первой половине XIX века Гегель придал макроисторической концепции зрелую философскую форму: история для него есть развёртывание Мирового Духа в конкретных народных духах, движущихся к свободе в диалектической последовательности Востока — Греции — Рима — германского христианского мира.

К. Маркс и Ф. Энгельс предложили первую систематическую концепцию долгосрочной исторической динамики — материалистическое понимание истории, согласно которому смена общественно-экономических формаций (первобытнообщинная → рабовладельческая → феодальная → капиталистическая → коммунистическая) представляет собой объективный, закономерный процесс, движимый противоречием между производительными силами и производственными отношениями^[4]. Позднее Р. Коллинз подверг формационную концепцию критическому переосмыслению, произведя своего рода «веберианизацию Маркса»: он предположил, что рациональное зерно формационной теории состоит не в понятии способа производства и накопления, а в особых типах рыночной динамики, сменяющих друг друга на протяжении мировой истории^[5].

М. Вебер разработал сравнительно-историческую социологию, в центре которой находились вопросы о происхождении западного капитализма, типологии власти и социального господства^[6]. Методологически Вебер обосновал понятие «идеального типа» как аналитического инструмента для изучения социальных явлений, позволяющего фиксировать типичные черты без претензии на полное совпадение с эмпирической реальностью. Р. Коллинз опирается на веберовскую традицию при разработке своих концепций капитализма, демократии и этничности, прямо обозначая их как «идеальные типы»^[7].

Э. Дюркгейм обосновал возможность использования исторических данных в качестве своеобразного «социологического микроскопа» для выявления причинных закономерностей. Именно эту дюркгеймовскую установку подхватывает Коллинз, настаивая на том, что «суть употребления этого „микроскопа“ не в увеличении сиюминутного, а в том, что он служит инструментом, который раскрывает структуры, невидимые невооружённым взглядом»^[8].

Поворотным моментом в истории макроистории стала публикация в 1869 году книги русского натуралиста и публициста Николая Яковлевича Данилевского «Россия и Европа»^[9]. Данилевский ввёл понятие «культурно-исторического типа» — замкнутой органической общности, развивающейся по законам, аналогичным законам биологического организма. Он выделил 13 культурно-исторических типов (египетский, китайский, греческий, романо-германский, славянский и др.), каждый из которых проходит стадии возникновения, расцвета и упадка и не передаёт своего «цивилизационного начала» следующему типу. Вывод о принадлежности России к самостоятельному — и притом наиболее полному — славянскому типу носил явный полемический характер по отношению к европоцентристским схемам. Эта книга опередила время: именно Данилевский — а не Шпенглер, как принято думать на Западе — первым предложил систематическую теорию локальных цивилизаций.

В первой половине XX века решающий вклад в формирование макроисторической проблематики внесли О. Шпенглер и А. Тойнби. В работе «Закат Европы» Шпенглер предложил концепцию культурно-исторических циклов, утверждая, что каждая культура проходит через стадии рождения, роста, упадка и гибели^[10]. Он выделил восемь «высоких культур»: египетскую, вавилонскую, индийскую, китайскую, майя, греко-римскую («аполлоновскую»), арабскую («магическую») и западноевропейскую («фаустовскую»). Каждая культура, по Шпенглеру, переживает одинаковые стадии — весну, лето, осень и зиму — и занимает ровно тысячелетие, после чего умирает, превращаясь в «цивилизацию» — окоченевший, механизированный остаток. Западная культура, по его диагнозу, вступила в фазу заката. Шпенглер отверг саму идею «всемирной истории» как осмысленного поступательного процесса: историческая реальность множественна и замкнута, а не едина и непрерывна.

Тойнби в многотомном «Постижении истории» разработал цивилизационный подход, рассматривая отдельные цивилизации как единицы исторического анализа и выявляя закономерности их зарождения, роста и упадка^[11]. Тойнби выделил 21 (впоследствии пересмотрел до 13) цивилизацию, расположив их не в биологическую, но в «вопросно-ответную» модель: движущей силой развития цивилизации служит вызов со стороны природной, социальной или духовной среды и творческий ответ «творческого меньшинства».

В первой половине XX в русско-американский социолог Питирим Александрович Сорокин разработал теорию «социокультурных суперсистем» в четырёхтомной «Социальной и культурной динамике»^[12]. Сорокин выделил три типа культурных суперсистем — идеациональный (духовная реальность — высшая), чувственный (материальная реальность — высшая) и идеалистический (синтез обоих) — и показал, как западная культура на протяжении столетий переходит от одного типа к другому, описывая синусоидальные колебания. Его подход объединял философию истории с эмпирической социологией: Сорокин провёл подсчёты художественных произведений, войн и революций, подтверждающие его теоретическую схему.

Важнейшую роль в формировании макроисторической методологии сыграла французская историческая школа «Анналов», связанная с именами М. Блока, Л. Февра и особенно Ф. Броделя. Последний разработал концепцию «большой длительности» (фр. longue durée), обосновав необходимость изучения медленных, почти неподвижных исторических структур в противовес традиционной историографии событий^[13]. Бродель выделил три уровня исторической динамики: 1) «короткое время» событийной истории; 2) «конъюнктурное время» циклических подъёмов и спадов (десятилетия); 3) longue durée — почти неподвижные структуры, изменяющиеся в масштабах столетий и тысячелетий. Для Броделя именно последний уровень составляет подлинную основу исторической реальности. Именно Бродель ввёл понятие «длительной протяжённости», которое стало одним из методологических оснований для Коллинза: «Чтобы выявить траектории развития краткосрочных процессов, нам нужен долгосрочный — макроисторический взгляд»^[14].

В главном труде «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV—XVIII вв.»^[15] он применил этот подход к анализу «мира-экономики» — экономически самодостаточной части планеты со своим центром-«сверхгородом» и концентрическими зонами убывающего развития. Через Броделя концепция longue durée органично соединилась с мир-системным анализом. В 1958 г. во Франции к Броделю приезжал молодой американский исследователь Иммануил Валлерстайн: именно там он получил импульс для создания своей теории^[16].

Мир-системный анализ — одно из наиболее влиятельных направлений исторической макросоциологии, разработанное преимущественно И. Валлерстайном в многотомной серии «Современная мир-система», начатой в 1974 году^[17]. Теория опирается на ревизию марксовой концепции в сочетании с броделевским представлением о «больших структурах». Согласно Валлерстайну, единицей исторического анализа должна служить не отдельная нация-государство, а мировая система в целом: «Внутренние изменения национальных государств следует объяснять как вытекающие из эволюции современной миросистемы и процессов взаимодействия в ней»^[18].

Мировая капиталистическая система представляет собой иерархическую структуру, включающую ядро, полупериферию и периферию; её воспроизводство связано с неэквивалентным обменом, в ходе которого стоимость перетекает от периферии к центру^[19]. Исторически капиталистическая мир-система охватила весь земной шар, пройдя через серию гегемониальных циклов, в ходе которых последовательно сменялись державы-гегемоны: Голландия в XVII веке, Великобритания в XIX веке, США в XX веке. Коллинз заимствовал у Валлерстайна ключевую идею о том, что внутренние изменения государств необходимо объяснять через их межгосударственные отношения, иначе говоря, через геополитику^[20].

Критики мир-системного подхода, однако, указывают на то, что ориентация на глобальность нередко приводит к недооценке процессов нижележащих уровней — к стремлению редуцировать региональные и локальные процессы к закономерностям современной миросистемы^[21]. В России мир-системный анализ получил распространение с 1990-х гг.: его представляют А. И. Фурсов, Б. Ю. Кагарлицкий, А. В. Коротаев и Р. С. Дзарасов^[22].

Крайним вариантом макроисторического синтеза стала «Большая история» (Big History). Её основоположником считается австралийско-американский историк Д. Кристиан, опубликовавший в 1991 году программную статью «The Case for Big History» и разработавший соответствующий университетский курс^[23]. «Большая история» объединяет данные астрофизики, геологии, биологии, антропологии и истории в единое повествование, организованное вокруг нарастающей сложности структур^[24]. Д. Кристиан выделяет восемь «порогов сложности» — переломных моментов истории Вселенной: Большой взрыв, формирование звёзд, образование химических элементов, появление Земли, возникновение жизни, появление человека, возникновение аграрных цивилизаций и наступление современности.

В 2011 году Д. Кристиан при поддержке Б. Гейтса основал проект Big History Project — международную образовательную инициативу по разработке и распространению курса «Большая история» в средней школе, реализованную впоследствии в тысячах школ по всему миру^[25].

В отличие от исторической макросоциологии в строгом смысле, «Большая история» не ставит задачи выявления законообразных обобщений или предсказания исторических событий; её цель — целостное повествование о процессах усложнения на всех уровнях организации материи. Связь между двумя направлениями состоит в общей установке на долгосрочную перспективу и интеграцию данных разных дисциплин.

Клиодинамика — область применения математических моделей к изучению исторических процессов — была основана П. В. Турчиным. Само понятие предложено Турчиным и восходит к имени музы истории Клио^[26]. В работах 2000-х годов Турчин применил к историческим данным уравнения, аналогичные тем, что используются в теории хищника и жертвы в популяционной биологии, показав, что вековые волны нестабильности и государственного распада хорошо описываются структурно-демографической теорией, учитывающей взаимодействие роста населения, динамики элит и государственных ресурсов^[27]. Теоретические положения Р. Коллинза стали одной из отправных точек для построения клиодинамических моделей^[28].

В 2011 году Турчин с коллегами создал базу данных «Сешат» (Seshat), аккумулирующую сведения о сотнях исторических политий на шести континентах от неолита до настоящего времени. Это позволило поставить проверку теоретических гипотез макроистории на систематическую эмпирическую основу^[29]. В России клиодинамика развивается прежде всего в работах А. В. Коротаева, С. А. Нефёдова и их коллег, применяющих структурно-демографическую теорию к анализу исторических циклов в России, Китае, на Ближнем Востоке и в других регионах.

Предмет макроистории охватывает социально-исторические процессы, разворачивающиеся в масштабах, выходящих за рамки отдельных обществ и кратких исторических периодов. К ним относятся: возникновение, развитие и упадок государств и империй; геополитические взаимодействия между государствами; социальные революции и политические трансформации; долгосрочная динамика экономических систем, включая происхождение и эволюцию капитализма; этнические и национальные процессы; модернизация и демократизация; эволюция культурных норм и цивилизационных паттернов; демографическая динамика; экологические изменения как фактор исторических трансформаций^[30].

Методологически макроистория опирается на ряд принципов, унаследованных отчасти от естественных и общественных наук.

Сравнительно-исторический метод составляет основу эмпирической базы макроисторических исследований. Путём сравнения различных обществ и исторических периодов выявляются условия, при которых те или иные явления (революции, государственные распады, демократизация) происходят или не происходят. Классическим образцом применения этого метода является работа Т. Скочпол «Государства и социальные революции» (1979), в которой сравнение Французской, Русской и Китайской революций позволило выявить общую структурную логику революционного процесса^[31].

Системный подход предполагает рассмотрение общества как целостной системы взаимосвязанных элементов и процессов. Р. Коллинз синтезирует системный подход с сетевым, рассматривая социальную систему как сеть взаимодействий между составляющими её элементами: «Его видение причинности в историческом процессе близко методам сетевого анализа, предполагающего исследование взаимодействий внутри сети, формирования различных конфигураций сетевых структур при изменении условий»^[32]. Этот синтез дополняется кибернетическими представлениями о положительных обратных связях между элементами и процессами в сложных системах^[33].

Теоретическое объяснение противопоставляется описательной историографии. Макроисторики настаивают на том, что социальное познание не может ограничиваться нарративом. Как формулирует Коллинз: «Нет такой вещи, как чисто нарративная, или описательная, история. Невозможно перечислять частности без обращения к общим понятиям. Существительные и глаголы содержат скрытые обобщения»^[34]. Помимо этого, нарратив всегда является отбором: среди множества явлений лишь некоторые привлекают внимание как значимые, а их последовательность уже включает предположение о причинной связи^[34].

Номологическое объяснение и предсказание. К. Гемпель обосновал роль «общих законов» в историческом объяснении: теория, фиксирующая условия наступления явления в форме высказывания «если — то», в сочетании с данными о начальных условиях позволяет осуществлять как ретроактивное объяснение, так и прогнозирование^[35]. Именно эту концепцию принял Коллинз как основу для построения социального предсказания, убеждая, что при отсутствии теории предсказание превращается в ненадёжную эмпирическую экстраполяцию^[36].

Нелинейность исторических процессов признаётся макроисторией ключевой характеристикой социальной динамики. Множественность причин и сети обратных связей между ними порождают ветвящиеся паттерны и переломные моменты. Коллинз указывает, что случайность возникает в процессе взаимодействия сфер социальной системы и в ходе структурных трансформаций, нарастая с ростом числа компонентов^[37]. Это не делает, однако, теоретическое объяснение истории невозможным: «Известные черты неустойчивости реальной истории, с её странными ветвящимися паттернами и внезапными переломными моментами, отнюдь не являются доказательством того, что теоретическое объяснение истории невозможно»^[38]. Вследствие нелинейности предсказание в рамках макроистории носит вероятностный характер^[39].

Математическое моделирование применяется как вспомогательный инструмент. Р. Ханнеман совместно с Р. Коллинзом преобразовали геополитические принципы Коллинза в математические модели для компьютерного тестирования теоретических утверждений^[40]. П. В. Турчин разработал специализированное направление — клиодинамику^[41].

Структура социального познания в рамках макроистории может быть представлена как трёхуровневая. Метатеоретический уровень образуют философские и общенаучные принципы (системный подход, кибернетика, элементы теории вероятности), выполняющие роль методологической базы. Средний уровень составляют конкретные социальные теории, объясняющие динамику экономики, политики и культуры. Нижний уровень представляет практическое применение социального знания — возможность выработки долгосрочных стратегий с учётом факторов, определяющих динамику государств^[42].

Историческая макросоциология подвергается ряду критических возражений как со стороны традиционных историков, так и со стороны социальных теоретиков.

• Возражения против законообразных обобщений. Традиционная историческая наука неоднократно ставила под сомнение возможность создания устойчивых теоретических систем применительно к истории. В особенности остро это противоречие проявляется в отечественной науке после отказа от всевластия формационной парадигмы: возникло представление о том, что «не только формационная, но и любая иная теоретическая парадигма для познания истории скорее вредна, чем полезна» и что «на смену истории как набору социологических закономерностей» должно прийти изучение «осколков» и «фрагментов» прошлого^[43]. Макроисторики, напротив, настаивают на принципиальной невозможности нетеоретической истории.
• Критика геополитического детерминизма. Ряд исследователей (Б. Мисцталь, Д. Фройндлиб) усматривает в построениях Коллинза черты структурного детерминизма^[44]. Дж. Гудвин указывает, что геополитическая теория революции оставляет без объяснения случаи, когда революционные силы «снизу» сами создавали или использовали политические кризисы без предшествующей геополитической перегрузки государства (Куба, Иран, Никарагуа)^[45]. С. Сандерсон отмечает, что тезис о многомерности причинных сил в истории у Коллинза сочетается с подчёркиванием решающей роли геополитики — противоречие, которое автор так и не разрешает явным образом^[46].
• Трудности предсказания. Признавая нелинейный характер исторического процесса, макроисторики допускают лишь вероятностные предсказания^[39]. Коллинз, в частности, отмечает, что в сложных процессуальных моделях с обратными связями «никогда нет простого и чёткого статистического принятия или отвержения всей модели целиком» и что «сопротивление фальсификации в пошаговом анализе не является главным способом построения правдоподобной макроисторической модели»^[47]. Это ограничивает критерии проверки теорий и ставит перед макроисторией методологическую проблему, которая остаётся предметом дискуссий.
• Европоцентризм. Многие ранние теории исторической макросоциологии подвергаются критике за имплицитный европоцентризм: концепция капиталистической мир-системы Валлерстайна, как и веберовская теория капитализма, используют Европу XVI—XVII веков в качестве точки отсчёта^[48]. Коллинз в «Макроистории» специально оспаривает этот тезис, показывая, что азиатский путь к капитализму принципиально не уступает европейскому^[49].
• Фрагментарность и несогласованность программ. В. И. Разумов и другие исследователи указывают на общую проблему социального познания: разрыв между теоретическими разработками и фактической базой, с одной стороны, и между фактографическими исследованиями и объяснительными схемами — с другой^[50]. Наличие конкурирующих программ, каждая из которых опирается на собственный круг фактов, затрудняет выработку консенсуса о критериях оценки их сравнительной плодотворности.
• Телеологизм. Многие макроисторические концепции имплицитно телеологичны: история движется к некой цели — коммунизму (Маркс), «граду Божию» (Августин), максимальной сложности («Большая история»). Постмодернистская критика ставит под сомнение само право историка на «метанарративы».

Центральный теоретический вопрос макроистории — вопрос об единице анализа: что именно является подлинным субъектом и объектом масштабных исторических процессов:

• цивилизация как органическое целое (Данилевский, Шпенглер, Тойнби, отчасти Хантингтон);
• суперсистема как социокультурный тип (Сорокин);
• мировая система как единое экономическое поле с центром, полупериферией и периферией (Бродель, Валлерстайн);
• всё человечество как единое целое в контексте природной и космической истории (Кристиан);
• аграрное государство как система, управляемая демографическими циклами (Турчин, Нефёдов, Коротаев).

В макроистории принято разграничивать линейные и циклические модели исторической динамики. Линейные модели (прогрессизм Просвещения, марксистская формационная схема, теория модернизации) утверждают единое направление и конечную цель исторического движения. Циклические модели (Вико, Шпенглер, Тойнби, Сорокин, Кондратьев, Турчин) полагают, что история воспроизводит повторяющиеся паттерны — культурные, демографические, экономические. В реальной исследовательской практике большинство современных макроисториков совмещают оба подхода: они фиксируют нециклические тренды (рост населения, усложнение обществ, глобализация), разворачивающиеся поверх циклических колебаний^[51].

Р. Коллинз — американский социолог, профессор Пенсильванского университета, признан одним из крупнейших социальных теоретиков второй половины XX — начала XXI века^[52]. В России он известен прежде всего фундаментальным трудом «Социология философий» (1998; рус. пер. 2002), посвящённым реконструкции истории философии как процесса роста и взаимодействия интеллектуальных сетей во времени и пространстве^[53]. Существенным вкладом в развитие исторической макросоциологии стала его книга «Macrohistory: Essays in Sociology of the Long Run» (Stanford University Press, 1999; рус. пер. под ред. Н. С. Розова: «Макроистория: Очерки социологии большой длительности», М.: УРСС : ЛЕНАНД, 2015)^[54].

На формирование идей Коллинза оказал значительное воздействие целый ряд парадигм исторической макросоциологии: теория революций как государственного распада (Т. Скочпол, Дж. Голдстоун), теория военно-ресурсной траектории развития государств (М. Манн, Ч. Тилли), мир-системный подход (И. Валлерстайн), исследования геополитических процессов (А. Стинчкомб, Дж. Моделски). Синтезируя основополагающие идеи этих парадигм, Коллинз выдвигает собственные эмпирически обоснованные теории^[55].

Н. С. Розов, анализируя теоретические построения Р. Коллинза, пришёл к выводу, что они образуют структуру, отвечающую модели И. Лакатоса. Согласно этому анализу, ядро программы составляет веберовский тезис о легитимности государства, простирающего свою власть над определённой территорией, а также о «межгосударственном престиже могущества» как переменной, от которой зависит легитимность правителей. Основные теории («тело» программы) образуют принципы геополитической динамики государств. В состав защитного пояса входят положения о роли коммуникаций, поддержания дипломатических альянсов и военных расходов как переменной, определяющей геополитическую мощь государства. Положительную эвристику формирует идея ведущей роли геополитики по отношению к тенденциям различных сфер социальной реальности^[56].

Вместе с тем Розов подчёркивает, что «Коллинз — теоретик, но не методолог. Он не ставил сам сознательно задачу формирования широкой программы исследования социально-исторической реальности в аспекте геополитики», однако широта охваченных им аспектов «позволяет говорить об имплицитной программе развёртывания геополитической теории»^[57]. Розов также утверждает, что Коллинз детально не знаком с научной методологией Лакатоса^[58]. Этот вывод позволяет разграничить два пути проникновения методологии науки в социальное познание: сознательную рефлексию (путь Розова) и имплицитное воплощение принципов научности в ходе самого исследования (путь Коллинза)^[59].

Принадлежность построений Коллинза к прогрессирующей (а не дегенерирующей) исследовательской программе в смысле Лакатоса подтверждается тем, что она обладает предсказательной силой — важнейшим критерием теоретической зрелости^[60]. Свидетельством этого служит успешное предсказание распада Советского Союза, сделанное задолго до самого события (см. ниже)^[61].

Центральным пунктом геополитической теории революции Коллинза является представление о том, что «легитимность правителей государства проистекает в значительной мере от того, как народ чувствует геополитику и её влияние на своё государство. Расширяющиеся посредством войн государства и завоевавшие престиж на мировой арене деятели повышают легитимность в своей стране. Напротив, государства, испытывающие геополитические затруднения, не только соскальзывают к фискальному кризису и государственному распаду, но и обусловливают эмоциональное снижение, которое вызывает делегитимацию. Геополитика ведёт к революции по обеим тропам — материальной и культурной»^[62]. Таким образом, государственный распад понимается как результат трёх одновременно наступающих кризисов: фискального кризиса государства, конфликта элит и народного восстания.

Критики указывают, что этот тезис не объясняет случаев, когда революционные силы «снизу» сами создавали политические кризисы без предшествующих государственных кризисов, обусловленных геополитической перегрузкой (Куба, Иран, Никарагуа)^[63]. С методологической точки зрения, Р. Ю. Царёв также указывает, что геополитика является, по-видимому, одним из факторов, но не причиной революций в полном смысле слова: внешнее напряжение способно актуализировать уже сложившиеся противоречия, но не создаёт их^[64].

Геополитическая теория Р. Коллинза получила важнейшее эмпирическое подтверждение в случае предсказания распада Советского Союза. В статье, опубликованной в 1980 году — то есть более чем за десятилетие до наступления соответствующих событий, — Коллинз применил принцип геополитической перегрузки к СССР, показав: советское государство продвинулось к пределу своей потенциальной экспансии, несёт возрастающие расходы на военную мощь, а прогнозируемый фискальный кризис в сочетании с делегитимацией власти в долгосрочной перспективе приведёт к государственному распаду и территориальной фрагментации^[61]. Это предсказание, сделанное на структурно-теоретических основаниях без опоры на идеологические соображения, стало одним из наиболее показательных свидетельств объяснительного и предсказательного потенциала программы Коллинза^[65].

В российской научной литературе это предсказание и его теоретические основания детально проанализированы в работе Ю. Г. Ершова^[66], а также в ряде исследований, посвящённых применению геополитической теории Коллинза к анализу современных международных процессов^[67].

Отечественная макроисторическая традиция восходит к полемике «западников» и «славянофилов» середины XIX в. Данилевский дал ей теоретическое оформление в «России и Европе» (1869) — книге, написанной в ответ на предполагаемый европоцентризм западной исторической науки. К. Н. Леонтьев развил биоорганические аналогии Данилевского, введя понятия «цветущей сложности», «вторичного упрощения» и «смешения» как неизбежных фаз любого исторического тела.

В XX в. заметным явлением стала «евразийская» макроистория: Н. С. Трубецкой, Г. В. Вернадский, П. Н. Савицкий развивали концепцию «месторазвития» — особой географо-исторической общности, определяющей судьбу народов Евразийского континента. В советский период развитие макроисторических концепций было ограничено господством формационной схемы, хотя отдельные историки-медиевисты (М. А. Барг, А. Я. Гуревич) активно применяли понятие longue durée. Лев Николаевич Гумилёв (1912—1992) разработал теорию «пассионарности» — биосферной энергии, порождающей этнические суперсистемы и цивилизации^[68].

В постсоветский период историческая макросоциология получила систематическую разработку преимущественно благодаря новосибирскому философу и социальному теоретику Н. С. Розову. В фундаментальном труде «Философия и теория истории» (кн. 1, 2002) Розов обосновывает методологию теоретической истории как самостоятельного исследовательского направления, понимая её как научно-исследовательскую программу в смысле И. Лакатоса^[69]. Теоретическая история в широком смысле, согласно его определению, «охватывает все, что касается приложения теорий и теоретических методов в познании исторической действительности»; в узком смысле — исследование «закономерностей, результатов и направленности крупных качественно-количественных изменений в истории» путём синтеза и проверки гипотез и теорий^[70].

Важнейшее методологическое отличие розовской версии от подхода Коллинза состоит в сознательной, целенаправленной рефлексии над возможностями методологии науки применительно к социальному познанию. Как отмечает А. А. Изгарская, такой подход представляет собой «единственно эффективный способ конструирования социального знания», поскольку методология научно-исследовательских программ Лакатоса является наиболее оптимальной для социальной эпистемологии^[71].

А. В. Коротаев и его коллеги применяют методы математического моделирования к изучению макроисторических трендов мирового развития, включая долгосрочную динамику роста населения, экономических и технологических изменений^[72]. Совместно с П. В. Турчиным и С. А. Нефёдовым они проверили прогнозы структурно-демографической теории на материале российской, западноевропейской, китайской и ближневосточной истории^[28].

Л. Е. Гринин разработал теорию производственных революций и в соавторстве с Коротаевым — сравнительную макросоциологию мировых трансформаций^[73]. В его работах прослеживается специальное внимание к роли личности в истории и к взаимосвязи между макро- и микроуровнями исторического процесса.

• Ибн Хальдун (1332—1406) — арабский историк и государственный деятель из Туниса, автор «Мукаддимы» («Введения») к «Книге назидательных примеров» (1377)^[74]. Ибн Хальдун разработал теорию «асабии» (групповой солидарности) как главной движущей силы истории: кочевые племена с высокой «асабией» завоёвывают и сменяют оседлые цивилизации, но по мере оседания сами утрачивают «асабию» и становятся жертвой новых завоевателей. Этот трёх-четырёхпоколенный цикл Ибн Хальдун считал универсальным законом политической истории. Его концепция предвосхитила социологию в самом строгом смысле слова и была высоко оценена Тойнби, прямо опиравшимся на неё при описании «вызова» кочевников. В клиодинамике понятие «асабии» активно используется П. В. Турчиным.
• Джамбаттиста Вико (1668—1744) — итальянский философ, автор «Новой науки» (1725, 1730, 1744)^[75]. Разработал концепцию «corsi e ricorsi» — циклического движения народов через эпохи богов, героев и людей с последующим откатом. Ввёл принцип «verum factum» — человек познаёт лишь то, что сам создаёт (историю), — задолго до герменевтики и философии истории XIX в.

• Николай Яковлевич Данилевский (1822—1885) — русский натуралист, публицист, политический мыслитель. Автор «России и Европы» (1869)^[9]. Выдвинул теорию культурно-исторических типов, предвосхитив Шпенглера и Тойнби. Признал Россию во главе нарождающегося славянского типа — «полного четырёхосновного» (религиозного, культурного, политического и общественно-экономического начал одновременно).
• Освальд Шпенглер (1880—1936) — немецкий философ и публицист, автор «Заката Европы» (т. 1 — 1918, т. 2 — 1922)^[76]. Радикальный «морфолог культуры»: провозгласил равноценность и несопоставимость восьми великих культур, отверг европоцентризм, предрёк скорый закат западной цивилизации. Оказал громадное влияние на общественный климат Веймарской Германии.
• Арнольд Джозеф Тойнби (1889—1975) — английский историк, социолог и философ. Автор двенадцатитомного «Постижения истории» (1934—1961)^[77] и ряда обобщающих работ. Создал наиболее систематизированную сравнительную методологию цивилизаций с механизмом «вызов — ответ». Автор также «Цивилизации перед судом истории» (1948), «Мира и Запада» (1953) и др. Сам Тойнби признавал влияние Шпенглера, хотя и преодолевал его биологизм^[78].
• Питирим Александрович Сорокин (1889—1968) — русско-американский социолог, основатель кафедры социологии Гарвардского университета. Создатель теории «социокультурных суперсистем» и циклов «идеациональной — чувственной — идеалистической» культуры. Автор «Социальной и культурной динамики» (4 тт., 1937—1941)^[79] и «Социальных философий в эпоху кризиса» (1950), в которой критически оценил теории Данилевского, Шпенглера, Тойнби и других.

• Фернан Бродель (1902—1985) — французский историк, признанный глава второго поколения «Анналов». Автор «Средиземноморья и средиземноморского мира в эпоху Филиппа II» (1949), «Материальной цивилизации, экономики и капитализма, XV—XVIII вв.» (3 тт., 1979)^[80] и «Грамматики цивилизаций» (рус. пер. 2008)^[81]. Разработал концепцию longue durée и «мира-экономики»; показал, что подлинной единицей исторического анализа является обширное, самодостаточное экономическое пространство.
• Иммануил Валлерстайн (1930—2019) — американский социолог и историк, создатель мир-системного анализа. Автор «Современной мировой системы» (т. 1-4, 1974—2011)^[82], «Исторического капитализма» (1983), «Анализа мировых систем и ситуации в современном мире» (рус. пер. 2001)^[22]. Возглавлял Международную социологическую ассоциацию (1994—1998) и Центр Броделя в Бингемтоне.

• Майкл Манн (род. 1942) — британский и американский социолог, автор фундаментального труда «Источники социальной власти» (т. 1-4, 1986—2013). Разработал модель IEMP (идеологическая, экономическая, военная, политическая власть) для анализа социальной динамики.
• Чарльз Тилли (1929—2008) — американский социолог, политолог и историк. Автор концепции «государства как организованной преступности» и теории военно-фискальной траектории формирования государств.
• Теда Скочпол (род. 1947) — американский социолог и политолог, автор структурной теории социальных революций. Президент Американской ассоциации политической науки (2002—2003).
• Джек Голдстоун (род. 1953) — американский социолог, политолог и историк, автор структурно-демографической теории государственного распада и революций.
• Рэндалл Коллинз (род. 1941) — американский социолог, автор теории интерактивных ритуалов и геополитической теории макроисторической динамики.

• Дэвид Гилберт Кристиан (род. 1946) — британско-австралийский историк, профессор Университета Маккуори. Ввёл термин «Большая история» в 1989 г. Автор «Карт времени: введение в Большую историю» (2004)^[83], «Этой скоротечной жизни: Краткая история человечества» (2020)^[84]. Лауреат Bentley Book Prize (2005).
• Пётр Валентинович Турчин (род. 1957, Обнинск) — российско-американский учёный, биолог по образованию, основатель клиодинамики. Автор «Исторической динамики» (Historical Dynamics, 2003)^[26], «Войны и мира и войны» (War and Peace and War, 2006), «Векового цикла» (совм. с С. А. Нефёдовым, 2009)^[85], «Конца времён» (End Times, 2023). С 2010 г. — главный редактор журнала «Cliodynamics».
• Андрей Витальевич Коротаев (род. 1961) — российский историк, этнолог и культуролог, профессор НИУ ВШЭ, ведущий российский представитель мир-системного анализа и клиодинамики. Автор многочисленных работ по математическому моделированию мировой истории; редактор серийных изданий «История и математика»^[86].
• Леонид Ефимович Гринин (род. 1958) — российский историк, философ истории и политолог. Доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН. Автор фундаментального труда «Производительные силы и исторический процесс» (3 тт., 1994—2003), серии работ по теории исторического процесса, глобальным трансформациям и макроэволюции. Соредактор серий «История и математика» и «Эволюция»^[87].

• Николай Сергеевич Розов (род. 1958) — российский философ и социальный теоретик, профессор Новосибирского государственного университета. Систематизатор исторической макросоциологии в России, автор трудов «Философия и теория истории» (2002), «Историческая макросоциология: методология и методы» (2009), «Колея и перевал: Макросоциологические основания стратегий России в XXI веке» (2011). Переводчик и редактор русских изданий Р. Коллинза.
• Сергей Александрович Нефёдов (род. 1951) — российский историк, профессор Уральского федерального университета. Соавтор П. В. Турчина по разработке структурно-демографической теории и «вековых циклов».
• Александр Иванович Фурсов (род. 1951) — российский историк, социолог, публицист. Директор Института системно-стратегического анализа, один из ведущих представителей мир-системного анализа в России.

• Константин Николаевич Леонтьев (1831—1891) — русский философ, писатель и публицист. Разработал концепцию «цветущей сложности» и неизбежного «смешения» в фазе упадка цивилизаций.
• Лев Николаевич Гумилёв (1912—1992) — советский и российский историк-этнолог, востоковед. Создатель пассионарной теории этногенеза, описывающей циклы рождения, расцвета и упадка этнических суперсистем.