Выход Христа с учениками в Гефсиманский сад

После петербургского периода жизни и творческого кризиса в 1880-е годы у Николая Ге начинается новый подъём духовных и творческих сил. Он создаёт ряд картин, впоследствии получивших название «Страстного цикла». Сюжеты этих картин связаны с последними днями жизни Иисуса Христа, распятием и воскресением^[1].

После 1882 года Николай Ге сблизился с Львом Толстым, обсуждал с писателем новые замыслы своих картин. В начале 1888 года Ге в письме Толстому сообщил, что начинает работу над картиной «Выход Христа с учениками в Гефсиманский сад». В ответном письме от 13 февраля Толстой пишет: «Спасибо, что порадовали меня письмом, дорогой друг, и такими хорошими вестями, что нашёл на вас период работы. Давно пора!». На протяжении года, пока Ге работал над картиной, писатель поддерживал художника^[2].

В феврале 1889 года Николай Ге после долгого перерыва экспонирует новую картину на XVII выставке ТПХВ в Санкт-Петербурге. Картину встретили тепло; впоследствии «Выход Христа с учениками в Гефсиманский сад» считалась лучшей картиной Страстного цикла. В апреле выставка переехала в Москву, где её посмотрел Лев Толстой и дал работе высокую оценку^[3].

Картину доброжелательно оценили многие из передвижников: Григорий Мясоедов, Константин Савицкий, Николай Ярошенко. Николай Ге хотел продать картину Павлу Третьякову, но тот предпочёл приобрести эскиз^[4]:

Картина Ваша делает сильное впечатление, но только она имеет вид большого эскиза, и как эскиз для меня интереснее маленький, тот, о котором я не раз Вас просил уступить мне и теперь подтверждаю просьбу эту…

Николай Ге уступил просьбе Третьякова и продал ему эскиз в 1889 году, хотя не скрывал досады: он хотел видеть в московской галерее большое полотно. Основная картина в 1916 году поступила в Государственный Русский музей из собрания Любови фон Дервиз^[5].

После Тайной вечери Христос с учениками вышел в Гефсиманский сад, где его под утро взяли воины по указанию Иуды. У трёх евангелистов момент между Тайной вечерей и Молением в Гефсиманском саду не описан совсем. Только в Евангелии от Иоанна есть отдельная глава, которая начинается словами:

Вероятно, Николай Ге по-своему осмыслил слова «возвёл очи Свои на небо» и представил их как момент, когда все вышли из дома, но ещё не вошли в Гефсиманский сад. Вся 17 глава Евангелия от Иоанна содержит в себе молитву Иисуса об учениках. Окончив молиться, Христос с учениками перешёл через Кедрон и вошёл в Гефсиманский сад, где произнёс наиболее пронзительное по своему драматизму Моление о чаше^[7].

На картине запечатлён напряжённый момент: Иисус, зная, что час страданий настал, выходит навстречу своей крестной смерти. За его спиной — дом, в котором только что совершилась Тайная вечеря и где Христос дал последние наставления ученикам.

По мнению исследователей, художнику удалось безошибочно попасть в цвет. Лунный свет заливает древние камни, создавая ощущение иррациональности происходящего, усиливая тоску одиночества. Михаил Врубель так отзывался об этой картине: «Здесь такой лунный свет, от которого болит голова»^[8]. Немногим ранее, когда все ещё были собраны за столом, Иисус сказал своим ученикам: «Вот наступает час, и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного» (Ин 16:32)^[9]. Слова эти звучат как крик души человека, который в тяжёлую минуту нуждается в поддержке, но лишён её, ищет сочувствия — и не находит. И едва они выходят из дома, Христа настигает полнота оставленности.

Ученики уже спускаются в сад, не видя, что Иисус остановился. В их упорядоченном шествии звучит ритм похоронной процессии. Лишь Иоанн рядом с Учителем, заглядывает Ему в лицо — но Христос уже сосредоточен на предстоящем страдании, которое подошло совсем близко. Он весь застыл в напряжённой молитве, обращённой к Отцу.

Христос в полной мере постиг глубину одиночества, богооставленности, страха смерти, свойственные человеку. Он во всём уподобился человеку — кроме греха, но принял наказание именно за грехи человечества. Николай Ге сумел передать атмосферу трагедии, глубину страданий Спасителя и величие жертвы, принесённой во имя любви к человеку^[10].