Эванс, Гарет (философ)

Работа «Разновидности референции» (1982) была незакончена на момент его смерти. Введение и первые две главы были переписаны им в последние месяцы жизни^[6]. Отредактирована для публикации и дополнена приложениями, взятыми из его заметок, Макдауэлом. Впоследствии она оказала влияние как на философию сознания, так и на философию языка. По словам Мартина Дэвиса, центральные главы оказали «глубокое влияние на последующую работу в области философии психологии, особенно в том, что касается восприятия и представления пространства, а в более широком смысле — для условий для объективного восприятия целого пространственного мира».^[7]

В теории референции до 1970 годов доминировало представление о том, что значение имя описывает наименованное — объект, например, «Аристотель» означает «автор „О небе“». Это была теория в том числе Рассела, которая была и остаётся принятой многими как эквивалентная Фреге (где описание — это то, что Фреге называет «смыслом» термина). Но после философии Крипке и лекций «Именование и необходимость» (1972/1980), стал преобладающим тезис уже, что названия не несут описательное содержание, и смысл: что референт имени — это не то, что «соответствует» его значению, а тот объект, который изначально послужил причиной использования этого имени.

Эванс считал, что имена в целом не имеют описательного значения (хотя он утверждает, что в некоторых случаях они могли бы его иметь), но утверждает, что сторонники новой теории придерживались слишком упрощённой точки зрения. Он отстаивает то, что он называет принципом Рассела: человек не может думать об объекте, если он не знает каким-либо нетривиальным образом, о каком объекте он думает. В частности, Эванс утверждает, что у человека должно быть «различающее представление» об объекте (1982, стр. 65).

Из работы Рассела Эванс также делает вывод, что некоторые мысли (например, о воспринимаемых объектах) таковы, что если бы их объект не существовал, то невозможно было бы вообще думать об этом. Эванс называет их расселовскими мыслями. «По мнению Рассела, это требование могло быть выполнено двумя способами: либо субъект мог рассматривать объект как единственное соответствие некоторому описанию (что соответствует именным группам в семантической категории определённых описаний), либо субъект мог быть „знаком“ с объектом (что соответствует именным группам в семантической категории подлинных референциальных выражений). Для Рассела единственным законным отношением знакомства было отношение между субъектом и ментальными объектами, включая воспоминания о чувственных впечатлениях»^[8].

Затем он утверждает, что определённая версия новой теории, которую он называет фотографической моделью ментальной репрезентации (1982, стр. 78), нарушает принцип Рассела. Например, модель фотографии, противоречащая принципу Рассела, позволяет думать о каком-либо объекте, не различая знания об этом объекте, при условии, что психическое состояние вызвано соответствующим образом (например, возможно, какой-то причинно-следственной цепочкой, которая берёт начало с объекта, вид так назван потому, что он похож на взгляд многих людей на то, как фотография становится представлением о чём-то).

Эванс утверждает, что любая причинно-следственная теория референции, такая как модель фотографии, должна быть ограничена определённым образом: необходимо рассмотреть один за другим различные виды расселовских мыслей, которые люди могут иметь об объектах, и в каждом случае указать, какие условия должны быть соблюдены, чтобы они соответствовали принципу Рассела. Только при соблюдении этих условий можно иметь мысль о конкретном объекте или объектах (о единичной мысли).

В частности, Эванс подробно обсуждает то, что он называет ограничением общности. Эванс формулирует это следующим образом:

Также защищает прочтение Фреге, частично заимствованное у Майкла Даммита, согласно которому понятие Фреге смысла не эквивалентно описанию и подход действительно остаётся важным для теории референции, отказавшейся от дескриптивизма (1982, § 1.3)^[9].

Эванс был импозантной фигурой, бородатый и с копной темных вьющихся волос; его глаза мерцали за очками в металлической оправе. У него был знаменитый неистовый смех, и он производил впечатление постоянного движения; его физическая энергия, казалось, соответствовала его интеллектуальной энергии. Он был заядлым мотоциклистом, заядлым игроком в сквош и увлечённым мастером на все руки в доме на юге Франции, совладельцем которого был. Его преподавание было живым и харизматичным; его выпускные курсы, в частности, привлекли преданных последователей и оказали влияние на установление философского тона для многих оксфордских аспирантов и, таким образом, в некоторой степени для оксфордской философии в целом в 1970-х годах^[2].

Кроме того, в основной части текста рассматриваются три вида ссылок на объекты и приводится аргумент в пользу ряда условий, которые должны быть выполнены для возникновения референции.

Эванс рассматривает первую демонстративную ссылку, когда человек говорит или думает об объекте поблизости. Он утверждает, что это предполагает, среди прочего: наличие правильного представления о типе объекта, которым он является; способность представлять его и себя находящимся в объективном пространстве и ориентироваться в этом пространстве; значит, что человек должен плавно перемещаться во времени и пространстве и быть способным непрерывно отслеживать движения объекта в восприятии.

Затем он рассматривает ссылку на самого себя, а затем ссылку как способность к узнаванию: способность человека (повторно) идентифицировать объект, когда он представлен, даже если в настоящее время он недоступен. Эванс, как известно, рассматривает феномен невосприимчивости к ошибкам из-за неверной идентификации — феномена определённых типов суждений, при которых нельзя ошибиться в отношении того, о каком объекте идёт речь, неправильно идентифицируя его. Примером этого явления может служить непоследовательность следующего суждения (о чувстве боли): «Кажется, что кто-то чувствует боль, но это я, кто чувствует боль?». Хотя это явление было замечено философами раньше, Эванс утверждает, что они были склонны думать, что оно применимо только к суждениям, касающимся самого себя и чьего-либо сознательного опыта, и поэтому они не смогли признать, что это более общее явление, которое может иметь место при любом демонстративном суждении. Кроме того, он обвинял таких философов, как Людвиг Витгенштейн (в его «Голубых и коричневых книгах») и Элизабет Энском (в своей книге «Первое лицо»), которая ошибочно пришла к выводу, что такие случаи показывают, что местоимение первого лица «я» ни к чему не относится.