Шведская спичка (фильм, 1954)

В истории советского кино уже существовала одна экранизация раннего рассказа А. Чехова — немой фильм, созданный в 1922 году режиссёром Лесем Курбасом ^[2]. Задумав новую экранизацию, звуковую и цветную, при первых признаках наступающей «оттепели», Константин Юдин, создатель целого ряда популярных фильмов, в качестве сценариста привлёк Николая Эрдмана, с которым уже сотрудничал в картинах «Смелые люди» (1950) и «Застава в горах» (1953)^[3][4].

«Жанр фильма, — пишет Елена Бауман, — можно было бы назвать пародией на детектив, если бы в те годы нашлось, что пародировать»^[5]. В только что закончившуюся сталинскую эпоху детективы не снимали и в словесном искусстве их относили к разряду бульварной литературы, недостойной советского читателя^[5]. Детектив пробивал себе путь на экран в форме пародии, но чуткие зрители увидели в «Шведской спичке» и то, чего не имел в виду Чехов, но о чём не понаслышке знали и сценарист Николай Эрдман, и исполнитель роли Кляузова Михаил Названов^[6][7]: историю о том, как «шьётся дело»^[5].

Садовник Ефрем обнаруживает, что его барин, отставной корнет Кляузов, подозрительно долго не просыпается — уже неделю не выходит из своей спальни. Управляющий Кляузова Псеков находит этому только одно объяснение: Кляузов убит, — о чём он и сообщает становому приставу. Прибывшие на место следователь Чубиков и его помощник Дюковский, взломав запертую изнутри дверь, не обнаруживают в спальне даже мёртвого Кляузова.

Дотошный, замечающий все детали Дюковский приходит к заключению, что Кляузов был задушен подушкой (на ней следы зубов), когда снимал сапоги (один сапог в спальне, другой позже найдут в саду). Он находит на полу обгоревшую шведскую спичку, при том что Кляузов пользовался серными. Под подозрение попадают лакей Кляузова Николай и Псеков. Дюковский, который всё обо всех знает, находит у них мотив: оба (как, впрочем, и Чубиков, и сам Дюковский) были неравнодушны к женщине нестрогого поведения Акульке, которая предпочла им Кляузова.

Однако сам же Дюковский обнаруживает неувязку: такой человек, как Псеков, не мог задушить собственноручно, а такие, как Николай, не душат подушками. Значит, в деле участвовала сестра покойного, староверка, у которой есть собственный мотив. Шведская спичка приводит Дюковского к ещё одной соучастнице — молодой жене станового пристава Ольге Петровне, безответно влюблённой в Кляузова.

И действительно, у станового пристава, в заброшенной бане, в качестве пленника Ольги, Чубиков с Дюковским находят Кляузова, но — живого, здорового и, по своему обыкновению, пьяного.

Фильм был тепло принят и зрителями, и критикой: отмечали и верную передачу чеховской интонации, и превосходный актёрский ансамбль — точно очерченные образы, и тонкое воссоздание обстановки^[5]. Людмила Погожева в «Московской правде», особо отметив работу сценариста, писала, что фильм поставлен «свежо, талантливо, с истинным проникновением в неповторимую чеховскую стилистику», создателям «Шведской спички» удалось передать иронию, сарказм, выразительную краткость рассказа^[11]. Картина, отмечал Андрей Попов, «при сочных, полнокровных образах, ярко очерченных характерах сделана пастельно, мягко, по-чеховски»^[10]. Виктор Шкловский увидел в фильме другое достоинство: «Прекрасный чеховский сюжет с борьбой смешного и страшного, с разгадкой таинственного как пародийного был умело прочитан режиссёром»^[12].

И многие годы спустя оценки критиков не изменились. После затишья эпохи «малокартинья», писал Ростислав Юренев, Юдин в «Шведской спичке», обратился к чеховской комедии «с таким тонким и задорным юмором, с таким глубоким проникновением в стилистику молодого Чехова, что оплатил многие наши долги перед великим писателем, к которому мы обращались часто, но неуклюже»^[13]. По мнению Е. Бауман, «Шведская спичка» оказалась одной из первых ласточек будущего «свободного» кино: «Фильм бросал озорной вызов чинному стилю искусства тех лет. В нём была воплощена раскованность души, он непринужденно, как бы походя и невзначай переступал через какие-то мертвящие каноны»^[5]. И даже скупой на похвалы «Энциклопедический словарь» в 1987 году отмечал, что в фильме Юдина «передано свoeобразие чеховского стиля, грустный юмор, тонкая ирония»^[3].