Прерогатива

В условиях абсолютизма монарх обладает единоличной властью, не будучи связанным участием или согласием других политических корпораций (сословия или парламент)^[1].

В конституционных монархиях власть монарха ограничена конституцией. Государственная власть разделена (разделение властей), однако у монарха сохраняются значительные исключительные права (прерогативы) по отношению к парламенту и судам, например, в форме решающих слов и кабинетной юстиции.

Прерогативы существовали во многих европейских монархиях вплоть до XX века. В более узком и собственном смысле под княжескими прерогативами понимаются те права, которыми обладал монарх в конституционных монархиях по отношению к сословным или народным представительствам, и в которых последние не имели права участия. К ним относились право созыва, открытия и закрытия или отсрочки заседаний палат, а также установление продолжительности сессии. Согласно большинству конституционных актов, монарх мог распустить сословное собрание до истечения установленного законом срока полномочий и назначить новые выборы.

Монарх обладал по отношению к сословиям правом инициативы, то есть правом вносить законопроекты в палаты. Кроме того, он имел право санкционировать решения палат, а также полномочие публиковать решения народного представительства, приобретшие силу закона, и мог лишить эти решения эффективности своим вето.

У Джона Локка (1689) прерогатива — это «власть, без предписания закона, иногда даже вопреки закону, по собственному усмотрению заботиться об общественном благе» (Two Treatises of Government, Два трактата о правлении II § 160).

Например, в конституции Германской империи 1871 года император обладал значительными прерогативами. Его привилегии существенно ограничивали право участия рейхстага. К прерогативам германского императора относились:

• верховное командование армией
• принятие решений о войне и мире
• представительство Германии за рубежом
• ведение внешней политики
• назначение рейхсканцлера

Вопрос о расширении прерогатив обсуждается и сегодня в политической науке, особенно в контексте глобальных кризисов (изменение климата, пандемии, угрозы безопасности), когда демократические системы кажутся медленными или заблокированными. Некоторые политологи и историки поднимают этот дискурс, причём мнения колеблются между предостережением от авторитарных тенденций и требованием целенаправленного расширения исполнительных полномочий.

Аргументы в пользу включают необходимость стратегического управления, реагирования на глобальные кризисы, предотвращения политического паралича, тогда как аргументы против касаются опасности самоуполномочивания исполнительной власти, подрыва демократического контроля и создания прецедентов для авторитаризма. Дискуссия часто ведётся под такими понятиями, как «исполнительный федерализм», «чрезвычайные полномочия», «strategic capacity» или «устойчивость управления».

Хельмут Вильке выступает за «организованную ответственность»: демократии должны уметь справляться со сложностью и для этого нуждаются в усилении управленческих способностей, что может подразумевать расширение исполнительных полномочий без подрыва демократической легитимности. Вильке описывает необходимость того, чтобы государства развивали «компетентность управления» — то есть стратегическую, основанную на знаниях способность к управлению, выходящую за рамки классических законодательной/исполнительной ветвей^[2][3]. Демократиям необходимы организованная ответственность и обучаемые системы, а не авторитарное управление. Тем не менее, подразумевается необходимость усиления исполнительной власти, например, в форме координированных полномочий принятия решений в транснациональных политических сферах (ЕС, климат, финансы).

Херфрид Мюнклер в ряде своих работ рассматривал вопросы государственной власти, суверенитета и стратегической способности к действиям в современных демократиях. Он не выступает напрямую за классическую прерогативу в смысле Карла Шмитта, но его анализы в ряде пунктов указывают на необходимость расширения стратегических полномочий^[4]. Мюнклер выступает за «политику риска», которая остаётся гибкой, предвосхищающей и способной принимать решения в условиях неопределённости. Он аргументирует в пользу усиления исполнительных полномочий в определённых ситуациях, однако встраивая их в легитимирующие процессы и последующий контроль^[5].

Ян-Вернер Мюллер в своих работах^[6] настойчиво предупреждает о смещении власти в пользу исполнительной ветви под предлогом эффективности. Однако он признаёт, что демократия должна стать более стратегически способной — но через делиберативные процедуры, а не через расширение прерогатив.

Яша Мунк занимается проблемой кризиса либеральной демократии. Он видит в медлительности и неэффективности демократических систем угрозу их принятию — однако не выступает напрямую за прерогативы, а за институциональные реформы, например, более эффективные парламенты, усиление роли технократических знаний.

Адам Туз в своих работах^[7][8] анализирует роль чрезвычайных решений в финансовых и медицинских кризисах. Он подчёркивает, что современные демократии фактически уже осуществляют чрезвычайные меры через исполнительную власть (например, центральные банки, правительственные указы) — требует большей прозрачности и контроля, но также стратегической исполнительной способности.

Хотя Карл Шмитт был спорным мыслителем авторитарного государства, его теория чрезвычайного положения обсуждается в современных дебатах — не как норма, а как предупреждение или повод для размышлений о власти исполнительной ветви. Шмитт описывает идею, что государственная власть проявляется не в норме, а в чрезвычайной ситуации^[9]. Многие современные теоретики ссылаются на Шмитта, чтобы обсудить, могут ли и как демократии справляться с чрезвычайными полномочиями в рамках правового государства.

Джон Кин признаёт вызовы сложности и скорости политических решений в глобализированных демократиях. Он говорит о «мониторинговой демократии», в которой необходимы новые формы контроля власти. Он предостерегает от исполнительной прерогативы, но признаёт, что демократиям нужны более гибкие структуры принятия решений, например, через независимые институты, временные мандаты, экспертные советы^[10][11].

В настоящее время существуют государства, в которых усиленная исполнительная способность в смысле более стратегического, быстрого и частично прерогативного принятия решений реализована в определённой степени, особенно в условиях кризисов, технократического управления или геополитической конкуренции. Эти модели варьируются от либерально-демократических до гибридных систем. Во всех случаях существует напряжение между эффективностью и демократическим контролем — это и есть центр дебатов Кина, Вильке, Мюнклера и других.