Переходный объект

Концепция переходных объектов была впервые представлена Винникоттом в статье «Переходные объекты и переходные феномены» (Transitional Objects and Transitional Phenomena), опубликованной в International Journal of Psychoanalysis в 1953 году, а затем переизданной в сборнике «От педиатрии к психоанализу» (1958) и в работе «Игра и реальность» (1971). Теория возникла из клинических наблюдений Винникотта за поведением младенцев и детей раннего возраста, которые проявляли особую привязанность к определённым предметам, помогавшим им засыпать или справляться с тревогой в отсутствие матери^[1].

Как отмечает российский исследователь В. В. Старовойтов, Винникотт создал особую модель интерсубъективного подхода в клиническом психоанализе, согласно которой субъект в значительной степени обусловлен прошлой историей своего развития. В отличие от З. Фрейда, который акцентировал внутрипсихическую динамику, Винникотт выдвинул на первый план значимость ранних отношений «мать — младенец» и их влияние на формирование психической структуры^[3].

Формирование переходного объекта, по Винникотту, требует определённых условий, важнейшим из которых является «достаточно хорошая» материнская забота. Мать должна быть способна предоставить младенцу возможность пережить «иллюзию всемогущества» — ощущение, что его желание создаёт объект его удовлетворения. Винникотт подчёркивает, что именно адаптация матери к потребностям младенца создаёт у ребёнка иллюзию, что его способность творить соответствует реальности.

В этом взаимодействии неизбежно возникает рассогласование: предложенный матерью объект совпадает с тем, что ребёнок проецирует или ожидает, что создаёт для младенца переживание, будто мир может быть создан его собственным восприятием. Мать, по наблюдению Винникотта, должна быть способна «сделать объект реальным, поместив его туда, где ребёнок формирует образ объекта».

Согласно Кену Райту, только в условиях данного опыта мир приобретает для индивида личностную значимость, и только тогда становится возможным живое и творческое взаимодействие с ним. Винникотт, в свою очередь, отмечает, что «нет такой вещи, как младенец», подчёркивая тем самым, что младенец всегда рассматривается в неразрывной связи с ухаживающим за ним взрослым^[1][2].

В рамках теории Винникотта переходные объекты и явления занимают особое место не только в здоровом развитии, но и в психопатологии, где их использование может приобретать патологические формы. Сам Винникотт связывал ряд расстройств с нарушениями в этой сфере, рассматривая их как искажения изначальной функции переходного объекта или как попытку восполнить дефицит, возникший на ранних стадиях развития.

В частности, наркомания трактовалась Винникоттом как регрессия к той ранней стадии, на которой переходные явления носят неустойчивый и не подвергающийся сомнению характер, а поиск удовлетворения направлен на конкретный объект вместо символического замещения. Фетиш он рассматривал как вид объекта, возникающего из младенческого опыта, но сохраняющего своё значение в зрелой сексуальной жизни, будучи связанным с фиксацией на ранней стадии объектных отношений, где объект не выполняет переходной функции, а становится застывшим и сверхзначимым. Ложь и воровство, по его мнению, представляют собой бессознательное стремление к ликвидации разрыва в непрерывности опыта — попытку восстановить утраченное пространство перехода.

Винникотт также упоминал возможные отклонения в развитии переходных объектов: либо их полное отсутствие, либо, напротив, патологическая зависимость от первоначального объекта, сопровождающаяся сужением круга интересов и невозможностью расширить символическое пространство. В случае, когда материнская забота не соответствует ожиданиям ребёнка, а внешний мир не даёт того, чего он ждёт, у ребёнка могут возникнуть трудности с использованием переходного объекта. Этот процесс препятствует развитию символического мышления, делая невозможным переход от конкретного объекта к его культурному и творческому замещению, что в конечном счёте ведёт к обеднению культурной жизни и фиксации на конкретных, часто деструктивных способах совладания с тревогой, таких как зависимости или компульсивные ритуалы. Патология переходного пространства рассматривается Винникоттом как фундаментальный дефицит, влияющий на всю последующую способность к творчеству, игре и символизации^[1][2].

Винникотт рассматривал переходный объект как «основу символизации». В работе «Судьба переходного объекта» (1959) он пришёл к выводу, что переходные объекты и переходные феномены лежат в основе способности к использованию символов и знаменуют собой «третью область существования» — культурную жизнь индивида.

Взрослый опыт искусства, религии и творческой научной деятельности, по Винникотту, представляет собой расширение и развитие той промежуточной области опыта, которая в младенчестве была занята переходным объектом. Способность к игре, творчеству и культурному опыту вырастает из способности существовать в этом пограничном пространстве между внутренним и внешним миром.

Как формулирует Винникотт, «задача принятия реальности остаётся нерешённой до конца, ни один человек не может освободиться от напряжения, связанного с наличием внутренней и внешней реальности, а освобождение от этого напряжения обеспечивается промежуточной областью опыта (искусство, религия и т. д.)». Культура существует в «третьем пространстве» — потенциальном пространстве между внутренней жизнью индивида и объективной реальностью^[4][5].

В психоаналитической традиции переходный объект занимает промежуточное положение по отношению к таким классическим понятиям, как галлюцинация, иллюзия и символ. Переходный объект находится на границе между первичным творчеством и проекцией уже интроецированного, представляя собой «первое не-Я обладание» ребёнка. Этот объект формируется в сознании ребёнка, наделяясь для него особым значением. Однако он существует и в материальном мире, что придаёт ему неповторимость и уникальность.

Винникотт полагает, что именно благодаря переходному объекту становится возможным возникновение способности к символическому мышлению. Как отмечает Кен Райт, переходные объекты «занимают переходное место в символическом развитии: ещё не достаточно отдельные, чтобы быть полноценными символами, они тем не менее являются чем-то большим, чем просто объекты, будучи наделены младенцем личностным смыслом». Переходный объект выступает как первый символ, который одновременно является и галлюцинацией, и объективно воспринимаемой частью внешней реальности. Из этого первичного опыта символизации вырастают впоследствии более сложные формы символического мышления, включая игру, художественное творчество и способность к культурному опыту в целом^[6].

Концепция переходного объекта получила эмпирическое подтверждение в ряде исследований, изучавших распространённость и функции особо любимых детьми предметов. В классическом исследовании Л. Экекрантца (англ. L. Ekecrantz) и Л. Руде (англ. L. Rudhe) (1972) было показано, что большинство людей знакомы с феноменом привязанности маленьких детей к определённым предметам — носовым платкам, одеялам и т. п., которые становятся важными утешителями во время сна, одиночества, грусти или тревоги. Авторы отмечают, что переходные объекты интерпретируются как «стоящие на месте» матери, её части или отношений «мать — ребёнок»^[7].

Современные данные свидетельствуют, что в Соединённых Штатах около 60 % детей имеют привязанность к переходным объектам. В то же время, если у ребёнка есть возможность укрыться защитным одеялом, это может помочь ему легче справляться с новыми ситуациями, а также способствовать обучению и оценке со стороны клинических психологов. В то же время исследования показывают, что привязанность к переходным объектам не является универсальной и зависит от культурных и индивидуальных факторов^[8].

Критики концепции, в частности Р. Дикес (англ. R. Dickes) (1961) и М. Сперлинг (англ. Sperling M.) (1963), оспаривали взгляд Винникотта, рассматривая переходные феномены как симптомы специфического нарушения в отношениях «мать — ребёнок», подчёркивая активную роль матери во введении объекта. Однако, по мнению Винникотта, переходные качества создаются самим ребёнком независимо от того, сколько объектов ему было предоставлено^[9][10].

Хотя привязанность к переходным объектам обычно ослабевает с возрастом, она может сохраняться и в зрелом возрасте, влияя на регуляцию эмоций и реакции на стресс. Исследование, опубликованное в Healthcare (2024), показало, что хотя объектная привязанность не влияла на самоотчётную эмоциональную регуляцию, физиологический контакт с объектом во время стресса (возможность трогать и держать его) способствовал более эффективному восстановлению сердечного ритма. Тактильное взаимодействие с переходным объектом, по-видимому, способствует эмоциональному восстановлению и снижению уровня стресса, что указывает на их потенциальную роль как адаптивных инструментов управления стрессом у взрослых^[11].

В клинической психоаналитической работе переходные объекты используются как для интерпретации, так и для создания терапевтического пространства. Как отмечает М. Селоу (англ. Selow M.) (2005), в анализе пациентов с психотической структурой переходные объекты могут быть связующими между внутренним и внешним миром, а задача аналитика состоит в том, чтобы «трансформировать конкретные утверждения и модели поведения… в формат вторичного процесса». В некоторых случаях симптомы пациента становятся переходными объектами одновременно и для пациента, и для аналитика, что требует от терапевта готовности хотя бы на время стать частью образа, который пациент переносит на него^[12].

Концепция переходного объекта продолжает вызывать дискуссии в современной психологической науке. Кросс-культурное исследование, сравнившее группы детей из Лиона и острова Реюньон, показало, что переходный объект не является универсальным феноменом и не демонстрирует значительного защитного эффекта в отношении нарушений сна. Его использование варьируется в зависимости от способов ухода за ребёнком, что указывает на культурную обусловленность данного феномена, а не на его универсальный характер.

Влияние условий раннего воспитания на формирование привязанности к переходным объектам подтверждается эмпирическими исследованиями. В работе, опубликованной в журнале Japanese Journal of Educational Psychology (1991), было показано, что только дети без сиблингов демонстрируют более высокую частоту привязанности к переходным объектам по сравнению с детьми, имеющими братьев и сестёр. Кроме того, частота привязанности ко вторым детям увеличивалась при уменьшении интервала между рождением первого и второго ребёнка. Эти данные интерпретируются в терминах стресса в диаде «мать — младенец» как детерминанты возникновения привязанности к переходному объекту^[15].

Исследование Э. Бахар (англ. E. Bachar) и коллег (1998) на 871 участнике показало, что привязанность к переходному объекту в детстве связана с более оптимальным опытом материнской заботы, что подтверждает исходную теорию Винникотта. Однако привязанность к переходному объекту в подростковом возрасте ассоциировалась с большим количеством психиатрических симптомов и сниженным общим благополучием, что позволяет рассматривать её как маркер психологического дистресса в нормальной популяции^[16].

Критический анализ концепции был предпринят С. Броди (англ. Brody S.) (1980), который указал, что влияние кляйнианской теории и собственное предпочтение Винникоттом творческой игры с идеями привели к определённым искажениям в интерпретации феномена переходного объекта. Броди предложил альтернативную трактовку, которая может быть лучше согласована с другими клиническими данными, что указывает на сохраняющуюся неопределённость в теоретическом статусе понятия^[17].