Дворцовый переворот 1762 года

Характерной чертой государя было стремление подражать Петру I и Карлу XII. Сам Фридрих II полагал, что «император хотел подражать Петру I, но у него не было его гения»^[2]. О намерении следовать «стопам» Петра I свидетельствовали манифест о вступлении на престол и ссылки на предка в указах нового царствования. Государь вставал в 7 утра, в 8 часов уже принимал доклады в кабинете, затем отправлялся на развод или парад; после обеда — бильярд или поездки; вечером принимал приближённых или сам наносил им визиты, которые нередко затягивались до 3—4 часов ночи. Лично объехав коллегии, Пётр поставил задачу «уничтожить все беспорядки», накопившиеся в предшествовавшее царствование; в секуляризации церковных вотчин видел завершение «проекта Петра Великого»^[2].

Вместе с тем возрождение духа «австерии» времён Петра Великого уже не совпадало со вкусами и привычками общества середины XVIII века. Поведение молодого царя могло ещё более или менее естественно выглядеть при дворе Анны Иоанновны, однако спустя поколение оно оценивалось как совершенно неприемлемое. «Он не был похож на государя», — таковым было общее мнение; в этой оценке вполне сходились и образованная дочь вельможи Е. Р. Дашкова, и аристократ М. М. Щербатов, и армейский поручик А. Т. Болотов^[3]. Позднее именно «фамильярство своё к публике» вместе с оскорблением национальных чувств выделил в качестве основных причин свержения Петра III министр А. Р. Воронцов в записке императору Александру I^[3].

Под «оскорблением национальных чувств» современники подразумевали прежде всего политику Петра III в отношении Пруссии. Будучи страстным поклонником Фридриха II, он надевал прусский мундир, именовал себя «адъютантом прусского короля» и держал его портрет на месте православных икон. Придя к власти, он насадил в гвардейских полках прусскую муштру, переодел солдат в тесные мундиры прусского кроя и объявил о намерении заменить российскую гвардию голштинскими и прусскими полками. Вступив на престол во время Семилетней войны (1756—1763), он в апреле — мае 1762 года заключил мир с Пруссией, вернув все завоёванные территории без компенсаций, и начал подготовку к войне с Данией ради голштинского герцогства^[4]. Датский дипломат А. Шумахер, отмечал: «Главная ошибка этого государя состояла в том, что он брался за слишком многие и к тому же слишком трудные дела, не взвесив своих сил… Доброму императору не хватало умных и верных советников»^[5].

Современники, чьи воспоминания легли в основу историографии, единодушно рисовали Петра III слабым правителем. Однако, как отмечает М. М. Сафонов, основным источником этих оценок стали мемуары самой Екатерины II, которые она сознательно конструировала на протяжении четверти века. В первой редакции «Записок» (1770-х гг.) она создавала образ «непосредственной девушки», далекой от политики, а во второй (1790-х гг.) — образ «философа в 15 лет» с мужским умом^[6]. Образ Петра как «полу-мальчика, полу-мужчины» был нужен Екатерине лишь для того, чтобы оттенить её собственный «интеллектуализм»^[7]. Поэтому заявления о «прусской муштре» или «оскорблении национальных чувств» следует воспринимать не как объективные факты, а как часть пропагандистской кампании по дискредитации монарха, которую заговорщики провели накануне переворот.

С первых дней царствования Пётр III повёл наступление на устоявшиеся вольности гвардии. В первые две недели января 1762 года были введены прусского образца мундиры — «недлинные и неширокие, в рукавах узкие с малинькими обшлагами», — новые шляпы, изменены правила ношения шпаг и обращения с оружием; введены ежедневные занятия по «расписанию темпов»^[8]. На вахтпарадах царь лично следил, чтобы у офицеров «воротники у кафтанов вплоть пришиты были», и обучал солдат «держать ружья опустя вдоль руки на правом плече круче»^[8]. «Постройка» новых мундиров продолжалась до июня и обошлась только одному Преображенскому полку в 69 тыс. рублей, которые так и не были выплачены к концу года. Новая офицерская форма «со всем прибором» требовала 130 рублей — огромной суммы для небогатого дворянина^[8].

Уже в первый день нового царствования 26 офицеров-преображенцев подали прошения об отставке по состоянию здоровья: из-за «обструкции в животе», «тиснения в груди» и «трепетания сердца»^[9]. В апреле последовал приказ о запрещении производства в чин при отставке тем, кто не выслужил предыдущего года; месяц спустя было объявлено, что унтер-офицеры, просящиеся в отставку «не имея никаких болезней», будут направляться прямо в действующую армию^[9]. Политика Петра III и стиль его правления обернулись устойчивым отчуждением тех самых социальных опор самодержавия — двора, высшей бюрократии и гвардии, — на которых держалась власть^[10].

Екатерина II в письме к С. Понятовскому от 2 (13) августа 1762 признавалась: «Уже шесть месяцев, как замышлялось моё восшествие на престол»^[11]. Это означало, что началом событий следует считать февраль того же года; австрийский посол Флоримон де Мерси в депеше от 13 (24) июля 1762 ссылался на свои зимние донесения о том, как Н. И. Панин вёл переговоры с великой княгиней о низложении её супруга^[11]. Датский посланник барон Фердинанд Ассебург называл иную точку отсчёта: Панин «за четыре недели до переворота озаботился предоставлением престола другому лицу без пролития крови»^[11]. Дашкова в своих мемуарах подчёркивала, что «не спала последние две недели», и до того сообщала, как «в течение десяти дней число заговорщиков увеличивалось, но окончательный и разумный план всё ещё не созревал»^[11].

9 (20) июня 1762 на праздновании мира с Пруссией Пётр III публично оскорбил Екатерину и отдал распоряжение о её аресте, которое немедленно исполнено не было. В своих воспоминаниях Екатерина представляла этот инцидент переломным моментом: по её словам, именно тогда она «стала прислушиваться к предложениям» недовольных и «дала знать различным партиям, что пришло время соединиться»^[12]. Вместе с тем большинство современных исследователей скептически оценивают эту версию: в мемуарах Екатерина имела веские мотивы изображать себя жертвой обстоятельств, а не инициатором переворота, тогда как дипломатические донесения зимы 1762 года фиксируют её переговоры с Паниным о низложении Петра III задолго до июньского инцидента^[13]. Отъезд Петра III 12 (23) июня 1762 в Ораниенбаум, где он забрал с собой наиболее надёжных приверженцев, облегчил задачу заговорщикам^[10]. Мемуары Екатерины II рисуют её жертвой обстоятельств, которая была вынуждена пойти на переворот лишь после публичного оскорбления. Однако, как доказывает М. М. Сафонов, этот образ был создан ею самой в последней редакции «Записок», чтобы скрыть, что она боролась за трон с самого первого шага на русскую землю^[14]. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что уже в 1744 году у неё был план «нравиться всем» (императрице, народу и мужу), который она сама называла «силлогизмом» своего успеха^[15]. Екатерина не просто «прислушивалась» к предложениям, а тратила огромные суммы (657 тыс. рублей при годовом жаловании в 30 тыс.) на подкуп соглядатаев и организацию осведомительной сети, что говорит о её активной подготовке к перевороту задолго до 1762 года^[16].

Исследователи выделяют две основные группировки участников переворота. «Военная» возглавлялась братьями Григорием и Алексеем Орловыми; к ней примыкали генералы М. Н. Волконский и А. Н. Вильбоа. «Гражданская» действовала под руководством Н. И. Панина при участии гетмана К. Г. Разумовского, Г. Н. Теплова и Е. Р. Дашковой^[17]. Согласно письму Екатерины к Понятовскому, в заговор были вовлечены 30—40 офицеров и 10 тыс. солдат; «не нашлось ни одного предателя в течение трёх недель»^[11].

Сама Екатерина II указывала на «четыре отдельных партии, начальники которых созывались для приведения плана в исполнение»; «узел секрета находился в руках троих братьев Орловых»^[18]. Французский наблюдатель К. Рюльер писал, что Екатерина «управляла в одно время двумя партиями и никогда их не соединяла» — до той поры, когда это стало необходимым^[18].

Единого заранее согласованного плана у заговорщиков, по всей видимости, не было; Екатерина, судя по источникам, выстраивала разные сценарии в беседах с разными союзниками. В письме к Понятовскому она сообщала о замысле схватить мужа и «заключить, как принцессу Анну и её детей» в 1741 году; в то же время указывала на идею Панина — переворот в пользу наследника Павла, с которым, по её утверждению, категорически не соглашались гвардейцы^[17]. Панин умолчал о таком варианте и неопределённо сообщал о некоем «решительном действии». Датский дипломат Андреас Шумахер был осведомлён о плане провозглашения Екатерины «правительницей» — но с более радикальным завершением: заколоть императора на «специально организованном пожаре» и замаскировать убийство под «несчастный случай»^[17]. Сама Екатерина в письме к барону Остену, составленном за месяц до переворота, указывала на подготовку будущей акции и рассмотрение «разнообразных предложений» и даже «насильственных мер» по отношению к супругу^[19].

Дашкова вынесла из бесед с Паниным убеждение: «Мой дядя воображал, что будет царствовать его воспитанник, следуя законам и формам шведской монархии»; он «стоял за соблюдение законности и за содействие Сената»^[19]. Существование плана регентства Екатерины при Павле было известно и Дашковой, и ротмистру Конной гвардии Ф. А. Хитрово, и иностранным дипломатам; однако будущая императрица умела выслушивать подобные предложения, не связывая себя обещаниями^[20].

Очевидцы единодушно сообщали о появлении повсеместного «ропота» в адрес императора; исчез «рабский страх перед двором»; подданные «отваживались публично и без всякого опасения говорить и судить, и рядить все дела и поступки государевы» — об этом писали не только армейский офицер А. Т. Болотов и пастор Бюшинг, но и Дашкова, и дипломаты: датчанин Шумахер, французский поверенный Беранже, австрийский посол Мерси, прусский Гольц^[21]. За сравнительно спокойные 40-50-е годы XVIII века выросло поколение более просвещённых и независимых дворян. Послужные списки рядовых преображенцев 1762 года показывают, что по сравнению с солдатами 1725 года гвардейцы стали более образованными (из них только трое «не умели грамоте») и зажиточными: в среднем они имели по 20—30 крепостных душ, а многие — по 50—100^[21]. Кроме того, поколение победителей Фридриха Великого не могло мириться с унизительным миром и ненужной войной за провинциальные голштинские интересы^[22].

Заговорщики провели заблаговременную дискредитацию Петра III: испанский посол П. де Альмодовар отмечал, что распространявшиеся слухи появились именно накануне рокового для него дня 28 июня (9 июля) 1762. Упразднение Тайной канцелярии лишь способствовало распространению порочащих императора слухов, которые некому было пресекать^[9]. Пассек внушал гвардейцам, что они якобы «уступлены королю прусскому»^[9]. Сам Пётр III не имел возможности противодействовать этой кампании: арест единственного разоблачённого заговорщика последовал уже слишком поздно и лишь ускорил выступление^[9].

27 июня (8 июля) 1762 один из рядовых преображенцев, приставший к офицерам с вопросом «Скоро ли свергнут императора?», был задержан; в результате был арестован капитан-поручик П. Пассек — один из главных распорядителей офицерской «партии»^[23]. Весть немедленно привела в действие давно подготовленный механизм. В мемуарах Екатерина описала развитие событий весьма лаконично, дав понять, что они «развернулись внезапно» и «старшие» по чинам заговорщики — Панин и Разумовский — колебались, считая выступление преждевременным^[24]. Однако в письме к Понятовскому она сообщала о заранее предусмотренной возможности преждевременного выступления: «В случае предательства не станут ждать его [императора] возвращения, но соберут гвардейцев и провозгласят меня»^[24].

Ранним утром 28 июня (9 июля) 1762 находившуюся в Петергофе Екатерину разбудил Алексей Орлов. Честь этой «командировки» приписывали себе как Панин, так и Дашкова. Тем не менее оба мемуариста приняли участие в заговоре тогда, когда успех переворота обозначился вполне определённо, и в предшествующих событиях не участвовали^[25]. В карете Екатерина отправилась в Санкт-Петербург.

Примерно в 8 часов утра Екатерина прибыла в расположение Измайловского полка, где её с энтузиазмом встретили гвардейцы и тут же принесли ей присягу^[25]. Солдаты «были все предупреждены», но оставались у себя, а «когда они пришли, провозгласили её самодержавной императрицей»^[25]. Ночью заранее предупреждённый семёновский капитан-поручик Василий Салтыков обходил слободы Измайловского и Семёновского полков — «не учинилось ли где какого препятствия» предстоящей операции — и первым поприветствовал Екатерину от имени своего полка^[25].

Измайловцы во главе с Екатериной и Разумовским устремились к Семёновским казармам, откуда семёновцы выбежали навстречу. Два полка двинулись к Преображенскому. Здесь «партия» заговорщиков-офицеров не смогла быстро овладеть положением: воспоминания двух в ту пору юных преображенцев — Семёна Воронцова и Г. Р. Державина — зафиксировали растерянность рядовых и части офицеров. Один наткнулся на «не входившего в „партию“ майора Текутьева, „в великой задумчивости ходящего взад и вперёд, не говорящего ни слова“»; другой наблюдал бездействовавших заговорщиков Бредихина, Баскакова и Барятинского: «Они мне ничего не отвечали и глядели друг на друга, бледные, растерянные»^[26]. Ситуация изменилась после призыва преображенского майора А. А. Меншикова: «Виват императрица Екатерина Алексеевна!» — после чего дисциплина была нарушена и преображенцы по частям присоединились к мятежным полкам, а верные Петру офицеры были вынуждены спасаться бегством^[27].

В Зимнем дворце Екатерина приняла присягу у собранных полков и высших чинов империи; манифест о вступлении на престол зачитывал перешедший на сторону заговорщиков генерал-прокурор А. И. Глебов. Сенат принял решение о переделке всех государственных печатей в учреждениях; в его состав тут же были введены Панин, Разумовский, Я. П. Шаховской, Ушаков, М. Н. Волконский, обер-гофмейстер М. К. Скавронский, обер-камергер П. Б. Шереметев и Н. А. Корф[28].

Несмотря на переворот, Военная коллегия работу не прерывала: её руководство с 10 часов утра до 16 вечера исполняло приказы Екатерины. Благодаря этому, а также усилиям «дежурных» генерал-адъютантов — фельдмаршалов Разумовского и Бутурлина, — мятежники были в курсе расположения и передвижения военных частей в окрестностях столицы; их посланцы успели перехватить эти полки и «команды» прежде, чем они получили приказы Петра III двигаться в Ораниенбаум. Почта задержала всю корреспонденцию, направленную к лицам «голштинской службы» из окружения императора^[29].

В придворно-бюрократической среде колебаний не было видно. Лишь немногие любимцы Петра III — как его генерал-адъютант Андрей Гудович — остались до конца верными монарху. М. И. Воронцов, А. И. Шувалов и Н. Ю. Трубецкой при первой возможности перешли на сторону Екатерины; Трубецкой успел первым поставить свою подпись на первом же в тот день сенатском протоколе^[28].

Пётр III узнал об исчезновении супруги лишь около 13 часов дня при отъезде в Петергоф. По рассказам сопровождавших его лиц — Штелина, адъютанта А. Л. Сиверса и прусского посла Гольца, — несколько часов ушло на совещания и рассылку уже опоздавших распоряжений. Фельдмаршал Б. Х. Миних советовал императору лично «явиться перед народом и гвардией, указать им на своё происхождение и право, спросить о причине их неудовольствия и обещать всякое удовлетворение»: явление монарха могло изменить ситуацию, но Пётр был на это не способен. Попытку бежать в Кронштадтскую крепость он предпринял лишь к ночи. Однако прибывший туда заранее адмирал И. Л. Талызин уже привёл гарнизон и моряков к присяге Екатерине и выдал им «по порционной чарке»; приплывший Пётр III после двукратной попытки высадиться был вынужден к 3 часам ночи вернуться в Ораниенбаум^[29].

К 7 часам утра 29 июня передовые части войск, выступивших вечером 28 июня (9 июля) 1762 во главе с Екатериной в поход на «резиденцию бывшего императора», вошли в Петергоф и Ораниенбаум. Несколько часов спустя Пётр III подписал отречение от престола; его копию Екатерина отправила в Сенат, получив оттуда благодарность «с крайним восхищением от имени всего общества»^[29].