Мизопедия

Термин происходит от греческих корней miso- (ненависть) и -paedia (ребёнок, воспитание), что в буквальном переводе означает «ненависть к детям». В психиатрической литературе мизопедия изначально определялась как «патологическая ненависть или отвращение к детям, иногда включая собственных». Однако современные исследования расширяют это понимание, рассматривая мизопедию не только как индивидуальную психопатологию, но и как социально и структурно производимую систему отношений, укоренённую в культурных нормах и институциональных практиках^[1][2].

Понятие введено в научный оборот по аналогии с «мизогинией» (ненависть к женщинам) и используется для обозначения «наиболее часто бессознательного чувства презрения, испытываемого к самым младшим, отвержения, которому они подвергаются в функционировании общества»^[3].

В современную психиатрию термин «мизопедия» был введён немецким неврологом и психиатром Германом Оппенгеймом (1858—1919) . В 1919 году в журнале Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie (Том 45) он опубликовал работу, в которой определил мизопедию как «противоестественную, патологическую ненависть к детям». Именно это исследование считается первым клиническим описанием феномена и введением термина в научный оборот^[4].

В отличие от Эйгена Блойлера, который известен введением терминов «шизофрения» и «амбивалентность», Оппенгейм специализировался на неврологии и психопатологии. Его вклад в изучение мизопедии остаётся основополагающим для последующих психиатрических и психологических исследований этого явления^[4].

Первоначально мизопедия рассматривалась как проявление индивидуального психического расстройства, «патологическая ненависть или отвращение к детям, иногда включая собственных детей». В этом значении термин использовался в психиатрической литературе на протяжении XX века, встречаясь в печатных источниках с 1907 года^[5].

В социально-культурном контексте мизопедия рассматривается как широко распространённый, зачастую неосознаваемый феномен взрослой доминантной культуры, проявляющийся в систематическом пренебрежении потребностями детства и институционализированном отвержении детского опыта. Исследователи отмечают, что, несмотря на универсальность опыта детства как единственного состояния, общего для всех без исключения людей, в социуме из поколения в поколение воспроизводятся практики подавления и обесценивания детской субъектности^[6].

Ключевое отличие современного понимания мизопедии от классической психиатрической трактовки заключается в признании её социальной, коллективной и структурной природы. Согласно исследованиям 2025 года, мизопедия представляет собой систему, производимую и воспроизводимую через дискурсивные практики, встроенные в образовательные, медицинские, правовые и политические институты^[2].

Анализ девяти качественных наборов данных (включая интервью, этнографические наблюдения, анкетные опросы и литературу) показывает, что дети в рамках этих дискурсивных практик представляются как принципиально неполноценные, лишённые агентности и как естественные объекты контроля, наказания и насилия^[2].

Исследователи подчёркивают, что специфика положения детей в современном обществе делает их особенно уязвимыми для дискриминации: «Дети в современном обществе не имеют возможности защитить себя — они физически слабее, у них нет финансовой, социальной и эмоциональной автономии, и, что наиболее важно, они не защищены законом»^[7][3].

Важное наблюдение заключается в том, что «дети являются единственной группой населения, всё ещё лишённой основных прав, то есть ограниченной юридическим статусом несовершеннолетнего». Этот статус, по мнению исследователей, аналогичен положению женщин во Франции до 1938 года^[7].

Анализ современных дискурсов выявляет широкий спектр действий, которые взрослые систематически применяют по отношению к детям. К ним относятся: вынужденная неподвижность, при которой ребёнка заставляют часами сидеть без движения, хотя в этом возрасте ему нужно двигаться; вербальная агрессия, включающая крик, унижения и угрозы; контроль физиологических функций, выражающийся в установлении жёстких временных рамок для мочеиспускания; физическое насилие — нанесение ударов тем, кто слабее; эмоциональное давление в форме шантажа и наказаний за проявление эмоций (включая гнев как естественное выражение ненарушенной границы); а также угнетающий юмор — использование сарказма и насмешек^[3].

Особое внимание исследователи уделяют проявлениям мизопедии в образовательных системах. Исследование показывает, что педагоги вынуждены работать в обстановке, где преобладают и унифицированы подходы, основанные на негативном отношении к ученикам. Однако это не значит, что учителя сами испытывают неприязнь к детям. Скорее, образовательные институты и системы мышления формируют образ ребёнка как объекта контроля и подчинения, что способствует возникновению системного неприятия детства^[2].

Важно отметить, что «взрослые, по большей части, позволяют себе по отношению к детям действия, которые любой взрослый, способный защитить себя, яростно отказался бы терпеть». Этот разрыв в восприятии приемлемого обращения с детьми и взрослыми — ключевой показатель системной мизопедии^[7].

Мизопедия тесно связана с понятием эдалтизма (adultism) — системы дискриминации, при которой взрослые обладают властью над детьми, а детский опыт, потребности и права систематически игнорируются или обесцениваются. В отличие от эйджизма (возрастной дискриминации), который обычно исследуется применительно к пожилым людям, эдалтизм направлен на детей как на социальную группу, лишённую голоса и власти^[7].

Исследовательница Т. Бисвас (англ. Tanu Biswas) в работе «Childist Theory in the Humanities and Social Sciences» (2023) развивает теорию чайлдизма (childism) — теоретического подхода, который рассматривает детство не как недостаток, а как отдельную сферу для анализа, подобно гендерным и постколониальным исследованиям^[7][8].

Начиная с 1970-х годов, с развитием исследований детства, акцент сместился с индивидуальной патологии на системный анализ. Ключевой вклад в это переосмысление внесли работы Ллойда де Моза (англ. DeMause, L.) («The History of Childhood», 1974), Герарда Менделя (англ. Mendel, G.) («Pour décoloniser l‘enfant», 1971) и Элис Миллер (англ. Miller, A.) («C’est pour ton bien», 1980), которые показали историческую изменчивость отношения к детям и институциональный характер насилия над детьми^[5][9][10].

Современные исследователи, такие как Оливье Морель (англ. Maurel, O.), характеризует эту область как «чёрную дыру гуманитарных наук» — область, которая остаётся систематически недоисследованной, несмотря на её фундаментальное значение для понимания человеческого общества^[11].

Современные исследования мизопедии носят междисциплинарный характер, объединяя^[7]:

• психологию и психиатрию — изучение индивидуальных проявлений и последствий;
• социологию — анализ социальных структур, воспроизводящих дискриминацию;
• педагогику — критику образовательных систем и практик;
• право — анализ правового статуса детей и его дискриминационного характера;
• философию — разработку этических оснований детской субъектности;
• культурные исследования — анализ репрезентаций детей в искусстве, литературе и кино.

Научный коллоквиум «Misopedia. Adult domination in contemporary artistic, scientific, political and medical», состоявшийся в октябре 2024 года в Университете Лиможа, объединил исследователей из различных дисциплин для анализа того, как «мизопедия становится частью личности и воспринимается как нечто обыденное, что приводит к схожести взглядов на детей в обществе»^[7].

Концепция мизопедии вызывает научные дискуссии по ряду направлений. Во-первых, обсуждается вопрос об универсальности и культурной специфичности этого феномена. Хотя мизопедия не является универсальным явлением, она достаточно широко распространена и варьируется в зависимости от времени и места. Во-вторых, ведётся полемика относительно интенциональности и структурности. Ключевой вопрос заключается в том, является ли мизопедия намеренной враждебностью или, скорее, результатом неосознаваемых структурных механизмов. Исследования подчёркивают, что речь идёт о наиболее часто бессознательном чувстве презрения. В-третьих, существует проблема трудности эмпирической верификации, поскольку мизопедия часто не осознаётся ни теми, кто её проявляет, ни теми, кто её испытывает, что создаёт серьёзные методологические трудности для её эмпирического изучения. Наконец, высказываются опасения относительно риска патологизации. Некоторые критики предостерегают от чрезмерного расширения понятия, которое может привести к патологизации обычных педагогических практик^[3][2][12].