Лирический мотив

Понятие мотива пришло в литературоведение из музыковедения и фольклористики, где оно обозначало устойчивую, повторяющуюся смысловую единицу. Применительно к эпическим и драматическим произведениям мотив традиционно понимается как обобщённая форма семантически подобных событий, организованных вокруг действия-предиката. Так, «мотив погони» или «мотив преступления» в каждом конкретном тексте воплощается через конкретных персонажей и обстоятельства, сохраняя при этом инвариантную (неизменную) основу. Однако перенесение этого понятия на лирику долгое время вызывало трудности, поскольку природа событийности в лирике принципиально иная, чем в эпосе^[1].

Как показано в работах И. В. Силантьева, ключом к пониманию лирического мотива служит категория лирического события. В эпосе событие разворачивается во внешнем мире, имеет временну́ю последовательность и может быть пересказано. В лирике событие совершается не во внешнем действии, а во внутреннем мире субъекта. Лирическое событие — это качественное изменение состояния лирического субъекта, несущее экзистенциальный смысл для самого субъекта и эстетический — для читателя. Читатель оказывается не вне текста, а внутри его событийности, занимая позицию «внутреннего героя» голоса стихотворения. О лирическом событии нельзя рассказать — оно может быть только явлено в самом дискурсе^[2].

Природа мотива в лирике сохраняет свою предикативность, но само лирическое действие приобретает иные свойства. Оно развёртывается не выстраивается в линейную цепь причинно-следственных связей. Лирический голос может говорить о любых действиях и явлениях, попадающих в сферу его «перемещающегося сознания». Связность текста обеспечивается здесь не единством действия (как в фабульном повествовании), а единством переживания, то есть единством лирического субъекта при всех его внутренних изменениях. Именно поэтому характерный для лирики повтор не разрушает текст, а укрепляет его, тогда как в эпосе прямой повтор нарушил бы развитие действия^[2].

Вопрос о соотношении мотива и темы приобретает в лирике особую остроту, поскольку здесь эти категории функционируют иначе, чем в эпическом повествовании. В эпосе тема, как правило, носит ретроспективный и имплицитный (скрытый) характер: она выводится исследователем из совокупности мотивов, из целостного развития действия, но редко называется прямо. Лирика же демонстрирует принципиально иную логику. Всякий мотив в лирике исключительно тематичен, и любому мотиву можно поставить в соответствие определённую тему. И обратно: лирическая тема как таковая исключительно мотивна по своей природе, и мотивы как характерные предикаты темы развёртывают её^[2].

Благодаря этой изначальной мотивности лирическая тема носит перспективный характер, в отличие от ретроспективной повествовательной темы. Это означает, что в лирике не столько мотивы в их конкретном событийном выражении определяют тему (что характерно для эпического повествования), сколько сама тема выступает основанием для событийного развёртывания серии сопряжённых с ней мотивов. В последнем утверждении ключевую роль играет понятие серии: в основе лирического текста лежит не повествовательная последовательность мотивов, а их тематическая серия. Иначе говоря, лирический текст строится не как цепочка «что за чем», а как вариативное раскрытие исходного тематического ядра^[2].

Перспективностью лирической темы объясняется также её эксплицитный характер. Лирическая тема чаще, нежели тема повествовательная, оказывается выраженной в явной словесной форме — или в названии стихотворения, или в самом тексте. Поэтому применительно к лирике говорят о «словесных темах» и «ключевых словах». Повествовательная тема как тема ретроспективная, как результат, а не повод для сочетания мотивов, носит, как правило, имплицитный характер. Читатель эпоса чаще всего не нуждается в прямом назывании темы — она проступает через действие. Читатель лирики, напротив, получает тематический ключ нередко уже в заглавии^[2].

В целом же лирическая тема принципиально и предельно рематична, и в этом отношении она функционально сливается с лирическим мотивом. Термин «рематична» здесь указывает на то, что тема в лирике несёт актуальную, выделенную информацию, является не столько фоном, сколько самим высказыванием. По этой причине смешение или осознанное совмещение понятий темы и мотива в практике анализа лирического текста происходит гораздо чаще, нежели при мотивном анализе эпического повествования. Исследователь, работающий с лирикой, постоянно колеблется между этими категориями, и это не столько методологическая ошибка, сколько отражение самой природы материала. Характерным примером такого совмещения понятий являются наблюдения, изложенные в Лермонтовской энциклопедии в статье «Мотивы поэзии Лермонтова»^[3]. В качестве мотивов здесь называются, как правило, лирические темы, характерные для творчества поэта: «свобода и воля», «одиночество», «странничество», «изгнанничество», «родина», «память и забвение», «обман», «мщение», «покой», «земля и небо», «сон», «игра», «путь», «время и вечность» и другие. Автор вступительных замечаний к статье пишет: родина — это тема, «наиболее приближающаяся к понятию мотива». Приведём ещё одно высказывание Л. М. Щемелевой, в котором совмещаются понятия мотива и темы: «Особо в цикле мотивов выделены не индивидуально лермонтовские, но занимающие большое место в его творчестве так называемые вечные темы: время и вечность, любовь, смерть, судьба»^[4]. Так, например, со стихотворением «Узник» (1837) авторы статьи связывают «мотив свободы» и «мотив неволи». Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что эти «мотивы» функционируют в тексте именно как темы, организующие вокруг себя серии конкретных мотивных вариаций. Стихотворение «Узник» даёт возможность увидеть, как соотносятся и взаимодействуют в лирическом тексте тема, мотив и действие — и в этом отношении оно может служить моделью для понимания лирической мотивики в целом^[2].

Тематическую основу стихотворения образует отчётливая триада: свобода — неволя — одиночество. Эти три темы последовательно развёртываются в трёх строфах, создавая динамику лирического сюжета. При этом каждая тема реализуется не через один, а через серию мотивов. Тема свободы в первой строфе развёртывается через мотив обретения воли («отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня»), мотив обладания атрибутами свободного героя («черноглазую девицу, черногривого коня») и, наконец, мотив вольного движения («в степь, как ветер, улечу»). Во второй строфе ведущей становится тема неволи. Особенностью текста данной строфы является то, что тема неволи развивается не через действие, а через серию статических ситуаций, тематически противопоставленных действиям первой строфы: «дайте мне сиянье дня» — «но окно тюрьмы высоко»; «отворите мне темницу» — «дверь тяжёлая с замком». Кроме того, в тексте данной строфы тематический контраст неволи и свободы формируется повторно: неволе узника противопоставляется свобода вольного коня, образ которого снова представлен через вариации лирического действия, в основе которых лежит обозначившийся в конце первой строфы мотив вольного движения. В тексте третьей строфы развёртывается заключительный момент тематической триады стихотворения — тема вынужденного одиночества. Эта тема подытоживает динамику тематического развития стихотворения в целом и стабилизирует общий конфликт, закрепляя его в неразрешимости. Тема одиночества также первоначально развёртывается в плане статического описания — через серию ситуаций: одинок узник, «одиноки» голые стены, «одинок» луч лампады, одинок часовой, охраняющий узника. При этом образ последнего показан уже в плане действия, которое в своих вариациях опирается на мотив вынужденного движения, контрастирующий с антонимичным мотивом свободного движения в первых двух строфах^[2].

Важно подчеркнуть, что взаимодействие темы и мотива в лирике неразрывно связано с природой лирического действия, которое обладает принципиально расширенным модальным спектром по сравнению с действием эпическим. Оно развёртывается не только в рамках действительного — того, что произошло в прошлом или происходит сейчас, но и в рамках возможного — того, что могло бы или может (или же вообще не может) произойти. Расширение границ действия оказывается возможным за счёт смены критерия связности текста: этим критерием выступает принцип единства лирического героя. Именно переживания лирического героя связывают в единый узел действия различных модальностей — как это происходит и в стихотворении «Узник». Вся первая строфа этого стихотворения представляет череду действий, относящихся к спектру модальности возможного, — сначала это модальность желаемого («Отворите мне темницу, / Дайте мне сиянье дня, / Черноглазую девицу, / Черногривого коня»), затем модальность воображаемого («Я красавицу младую / Прежде сладко поцелую, / На коня потом вскочу, / В степь, как ветер, улечу»). Следующие две строфы представляют действия и ситуации, относящиеся уже к спектру модальности действительного. При этом действия различных модальностей равноправно и непосредственно выстраиваются в самостоятельную линию лирического текста — чего не может быть в повествовательном тексте, где ввод действия возможной модальности всегда опосредован фабульной мотивировкой (сон, видение, мечты героя и т. п.) и в силу этого не может включаться в основное течение действия^[2].

Соотношение мотива и темы в лирике предстаёт как сложное динамическое единство, где тема играет роль перспективного организующего центра, а мотивы выступают как её вариативные реализации, свободно переходящие из модальности желаемого в модальность действительного и обратно, скреплённые единством лирического субъекта.

Лирическое событие и лирический мотив могут функционировать не только в поэзии, но и в прозе. Писатели, тяготеющие к лиризации повествования (например, А. П. Чехов), вводят лирическую событийность в структуру эпического произведения, что ведёт к формированию лирического субъекта наряду с повествователем и героем. Пример — начало рассказа «Студент». Описание резкой перемены погоды становится лирическим событием не из-за динамики природы самой по себе, а благодаря тому, что к этой динамике оказывается причастен лирический субъект. Восприятие героя (Ивана Великопольского) вбирает в себя это событие: «Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всём порядок и согласие». Индивидуальное переживание героя сливается с «жизнью общей, мировой: природной и исторической». В прозе можно говорить о двух основных вариантах образования лирического события: сопряжённом с имплицитным лирическим субъектом и персонифицированном (через героя или повествователя)^[2].