Июньский переворот

Самостоятельное существование прибалтийских государств в межвоенный период строилось на стихийно сложившемся балансе сил великих держав: СССР не хотел уступать регион Германии, Германия — СССР, а Великобритания и Франция подрывали влияние обеих сторон. Пока это равновесие держалось, ни одна из великих держав не рисковала устанавливать гегемонию в регионе в открытую^[2].

Система стала разрушаться с весны 1938 года. Великобритания и Франция не воспрепятствовали аннексии Австрии, уступили германским требованиям по Чехословакии на Мюнхенской конференции и не предприняли шагов против ликвидации чешской государственности и отторжения от Литвы Клайпедского края в марте 1939 года. Позиция невмешательства, занятая Лондоном и Парижем в связи с присоединением Клайпеды к Германии, означала их фактический выход из числа гарантов прибалтийской независимости^[2]. Оставшись один на один, Москва и Берлин втягивались в открытую борьбу за Прибалтику. При любом исходе этого соперничества независимость балтийских государств оказывалась под угрозой^[3].

Историк А. Г. Донгаров считает поэтому, что «точка невозврата» для прибалтийской независимости была пройдена не в момент подписания пакта Молотова — Риббентропа в августе 1939 года, а одиннадцатью месяцами ранее — в Мюнхене^[3].

Непосредственным контекстом Июньского переворота стали советско-прибалтийские пакты о взаимопомощи, заключённые осенью 1939 года. Эстония стала первой, подписав соответствующий договор с СССР 28 сентября 1939 года; за ней 5 октября последовала Латвия, 10 октября — Литва^[4].

Согласно советско-эстонскому договору, обе стороны обязывались оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе военную, в случае прямого нападения или угрозы нападения со стороны любой великой европейской державы. СССР, в свою очередь, обязывался оказывать Эстонской армии содействие на льготных условиях вооружением и военными материалами. На территории Эстонии предусматривалось размещение советских военно-морских баз и аэродромов и ввод воинского контингента численностью до 25 тыс. человек^[4].

Договор был подписан не без советского давления, однако в условиях начавшейся мировой войны эстонская сторона воспринимала его как «меньшее из зол». Выступив 29 сентября по радио, президент Эстонии Константин Пятс заявил: «Пакт о взаимопомощи не задевает наших суверенных прав. Наше государство остаётся самостоятельным, таким, каким оно было и до сих пор… Я думаю, что подобное разрешение при нынешнем военном положении в Европе даёт лучшие доказательства того, чтобы договаривающиеся государства сумели решить напряжённые вопросы так, чтобы не пролить ни капли крови»^[5].

На торжественном обеде 6 октября 1939 года главнокомандующий Эстонской армией генерал Йохан Лайдонер произнёс тост в честь Сталина и сказал: «Мы знаем, что невозможно великой советской державе находиться в углу Финского залива. СССР должен иметь выход в Балтийское море. Мы решаем историческую задачу. Говорят, что великая и маленькая страна не могут дружить. Но мы видим, что эта дружба между нами и Советским Союзом осуществляется»^[6].

Вашингтон также расценил заключённые соглашения как оборонительные. Американские дипломаты трактовали пакты с Прибалтикой как меры взаимной обороны на случай германской агрессии^[7].

Вступление частей Красной армии на территорию Эстонии началось 18 октября 1939 года и к 19 октября было завершено в соответствии с заранее согласованным с эстонской стороной графиком^[5]. На протяжении первых восьми месяцев советские воинские контингенты строго придерживались принципа невмешательства во внутренние дела страны-хозяйки. Нарком иностранных дел В. М. Молотов 23 октября 1939 года направил полпреду СССР в Эстонии К. Н. Никитину директиву: «Нашей политики в Эстонии… Вы не поняли. Из Ваших последних шифровок… видно, что Вас ветром понесло по линии настроений „советизации" Эстонии, что в корне противоречит нашей политике… Вы должны заботиться о том, чтобы наши люди… в точности и добросовестно выполняли Пакт взаимопомощи и принцип невмешательства в дела Эстонии»^[8].

Аналогичные указания получали советские дипломаты и военные в Латвии и Литве; нарком обороны К. Е. Ворошилов приказом от 25 октября 1939 года категорически запрещал «разговоры о „советизации" прибалтийских республик»^[9]. Советские гарнизоны имели строгое предписание избегать контактов с местным населением^[10].

Личный состав советских частей демонстрировал подчёркнутую корректность. Поведение советских моряков при тушении пожара в Палдиски в ноябре 1939 года вызвало похвальные отклики местной прессы^[11]. Американская журналистка Анна Луиза Стронг, находившаяся летом 1940 года в Литве, свидетельствовала: «Красная армия завоевала популярность своим поведением. Литовские солдаты завидовали отличному снаряжению красноармейцев, а те относились к ним как к равным союзникам. Красноармейцы удивили крестьян своим бережливым отношением к собственности. Интеллигенты были поражены культурой бойцов Красной армии, их осведомлённостью в вопросах международной политики»^[12].

Новый министр иностранных дел Эстонии А. Пийпа писал 7 февраля 1940 года: «Живём под знаком обсуждения бюджета, иногда даже забывая о чрезвычайном положении, в котором находимся. До сих пор наши мнения учитывались… Не заметно также вмешательства в наши внутренние дела»^[8].

Архивные материалы советской разведки периода Зимней войны фиксировали нарастание антисоветских настроений в эстонских военно-политических кругах. В декабре 1939 года Таллинская резидентура НКВД сообщала, что в реакционно настроенных кругах отдельные члены организации «Кайтселийт» открыто заявляли, что «устроят „Варфоломеевскую ночь"» и «вырежут весь гарнизон»^[13]. В январе 1940 года резидентура установила, что через торговый порт в Таллине и торговый дом в Тарту организовывалась отправка добровольцев на помощь финской армии^[14].

Разведотдел Главного управления пограничных войск НКВД СССР сообщал в январе 1940 года о планах офицеров 2-го авиадивизиона, дислоцированного в Тарту, организовать внезапные налёты на советские гарнизоны «с целью разоружения их и взятия в плен личного состава», причём исполнители «ориентировались на поддержку со стороны Франции и Англии»^[15].

Развёрнутая характеристика антисоветской программы эстонского правительства представлена в донесении Таллинской резидентуры от 12 марта 1940 года. Согласно документу, правительство вело систематическую пропаганду в националистическом духе; расширяло кадры «Кайтселийта», которому выделялись дополнительные средства; формировало четвёртую дивизию с дислокацией против советских баз; распространяло «клеветнические, невероятно фантастические слухи» о Красной армии; устанавливало каналы военной координации с Латвией и Литвой^[16]. Генерал Лайдонер и генерал Орасмаа выступали перед кайтселийтами с призывом «быть всегда готовыми и понимать, что может наступить ответственное время борьбы», проводились пробные тревоги с выдачей боеприпасов^[17].

В феврале 1940 года президент Литвы А. Сметона направил в Берлин директора департамента госбезопасности на секретные переговоры об установлении германского протектората над Литвой. В начале 1940 года министр иностранных дел Эстонии К. Сельтер встретился с Герингом^[18].

Непосредственным поводом для советских действий в Прибалтике послужили события во Франции: стремительный разгром западной коалиции вермахтом в мае — июне 1940 года коренным образом изменил стратегическую обстановку в Европе^[1]. Победа Германии имела для советского руководства два взаимосвязанных измерения.

С одной стороны, она устранила угрозу вмешательства Великобритании и Франции в действия СССР в Прибалтике. С другой — и это было главным, — победа Германии на Западе открывала ей свободу рук в отношении СССР. Гитлер именно в июле 1940 года отдал распоряжение о разработке плана нападения на Советский Союз^[1]. В этих условиях советское руководство решило сыграть на опережение, пока германские войска ещё не были переброшены на восток в достаточных количествах.

Германские военные наблюдатели, в первые же дни оценившие масштаб советской операции, самостоятельно пришли к выводу о её оборонительном характере. Германский посланник в Таллине Х. Фровайн телеграфировал в Берлин 18 июня: «Налицо чисто силовая операция, которая, по всей видимости, должна быть срочно закончена до планируемой немецкой стороной мирной перестройки Европы, чтобы создать свершившийся статус-кво»^[1]. Его коллега из Риги фон Котце писал 21 июня: «Вступающие войска столь многочисленны, что… невозможно представить, чтобы только для подчинения Латвии необходима была такая обширная оккупация. Я думаю, что в русских мероприятиях сыграла свою роль мысль о Германии и имеющихся у неё возможностях, и что планы русских имеют оборонительный характер»^[1]. Посланник из Каунаса Цехлин телеграфировал в тот же день: «Совершенно очевидно, что столь внушительная демонстрация силы не может проводиться только с целью оккупации Литвы. С учётом всей политической обстановки становится ясно, что Советский Союз направил сюда такое огромное количество войск из недоверия к Германии с чисто оборонительными целями»^[19].

На заседании британского правительства 22 июня 1940 года министр иностранных дел лорд Э. Галифакс высказал мнение, что «концентрация советских войск в прибалтийских государствах является мероприятием оборонительного характера»^[20]. Американский посланник в Литве О. Норем сообщал в Государственный департамент 20 июля: «Русские заняты подготовкой к отражению надвигающегося германского нападения путём размещения войск в различных пунктах сосредоточения, проводя разведывательные полёты авиации и учения с участием солдат и техники»^[20].

Незамерзающие порты Прибалтики обеспечивали действия Балтийского флота круглый год. Аэродромы в Эстонии позволяли советской авиации действовать над Германией; именно с прибалтийских баз были нанесены первые воздушные удары по Берлину в ходе войны. Балтийский флот, опираясь на эти базы, получал возможность проводить крейсерские операции и блокировать доставку в Германию железной руды из Швеции^[21]. Перегруппировка германских войск после победы над Францией подтверждала советские опасения: к середине июля 1940 года в Восточной Пруссии оказалось сосредоточено 12 дивизий, а на территории бывшей Польши — до 36 дивизий^[22].

16 июня 1940 года советское правительство направило ноту правительствам Эстонии и Латвии. В ноте указывалось, что СССР считает совершенно необходимым и неотложным сформировать в них такие правительства, которые могли бы обеспечить «честное проведение в жизнь» договоров о взаимной помощи, а также потребовало незамедлительно обеспечить свободный пропуск советских воинских частей для размещения в важнейших центрах Эстонии^[21].

Ноты были составлены в жёстком, ультимативном тоне. Исследователи В. А. Золотарёв и А. С. Орлов констатируют, что их формулировки («чтобы немедленно было сформировано…», «чтобы немедленно был обеспечен…») являлись отражением сталинских методов во внешней политике, а требование изменить состав правительства — нарушением международного права^[21]. Вместе с тем те же авторы подчёркивают, что практика силового давления на соседей отнюдь не была монополией СССР: высадка американских войск в Марокко без согласия местных властей, захват британцами острова Мадагаскар, вступление советских и британских войск в Иран — таких примеров в истории Второй мировой войны было немало^[21].

Президент Пятс принял ультиматум. Силовое сопротивление не рассматривалось: немногочисленность собственных вооружённых сил и отрезанность от западных держав исключали расчёт на помощь извне^[23].

17 июня 1940 года в Эстонию вступили дополнительные части Красной армии. Общая группировка войск, введённых во все три прибалтийских государства, составила 10 стрелковых дивизий и 7 танковых бригад; в Таллин и другие порты прибыли корабли Балтийского флота^[21]. Прибывший в Таллин член Политбюро А. А. Жданов выступил в роли куратора политического перехода. Он встречался с представителями различных политических сил, согласовывал кандидатуры в новое правительство и контролировал ход событий от имени Москвы^[24].

Вступление дополнительных контингентов было встречено населением неоднородно. Английский посланник в Латвии К. Орд телеграфировал в Лондон: «Значительная часть населения встретила советские войска приветственными возгласами и цветами»^[25]. В то же время определённая часть жителей — прежде всего представители буржуазии, государственные чиновники и военные офицеры — восприняла происходящее враждебно. Не обошлось и без эксцессов со стороны отдельных советских командиров: командир военно-морской базы в Таллине С. Кучеров в ультимативном тоне потребовал освобождения ряда городских зданий, что вышестоящее советское командование незамедлительно квалифицировало как «незаконное»^[25].

21 июня 1940 года было сформировано новое правительство Эстонии во главе с поэтом и врачом Иоханнесом Варесом (литературный псевдоним — Барбарус). Новый кабинет включал ряд левых общественных деятелей; министром иностранных дел стал историк Ханс Круус, министром внутренних дел — левый политик Максим Унт.

Прежнее правительство Юри Улуотса ушло в отставку. Президент К. Пятс формально оставался на посту до упразднения должности президента, сотрудничая с новыми властями. Смена руководства страны прошла без вооружённых столкновений.

Новое правительство незамедлительно приступило к законодательным преобразованиям: была легализована Коммунистическая партия Эстонии, находившаяся прежде под запретом и насчитывавшая лишь несколько сотен членов. Политические заключённые, в том числе коммунисты и левые активисты, вышли на свободу. В стране была отменена военная цензура и объявлена политическая амнистия^[26].

В те дни в Эстонии прошли массовые митинги и демонстрации. Часть населения — прежде всего рабочие и беднейшие слои — поддерживала политические перемены^[23]. Журналистка Анна Луиза Стронг, описывавшая аналогичные события в Литве, свидетельствовала: «Было бы неправильно думать, что всё литовское население радушно встретило Красную армию. Некоторые приветствовали её, но большинство удивлялось и выжидало». Среди рабочих армия пользовалась поддержкой «с самого начала»^[27].