Июньский переворот

Самостоятельное существование прибалтийских государств в межвоенный период строилось на стихийно сложившемся балансе сил великих держав: СССР не хотел уступать регион Германии, Германия — СССР, а Великобритания и Франция подрывали влияние обеих сторон. Пока это равновесие держалось, ни одна из великих держав не рисковала устанавливать гегемонию в регионе в открытую^[2].

Система стала разрушаться с весны 1938 года. Великобритания и Франция молчаливо наблюдали поглощение Австрии, отдали Чехословакию на Мюнхенской конференции и согласились на уничтожение чешской государственности и отторжение от Литвы Клайпедского края в марте 1939 года. Безучастность, с которой в Лондоне и Париже отнеслись к акту германского насилия над Литвой, означала их фактический выход из числа гарантов прибалтийской независимости^[2]. Оставшись один на один, Москва и Берлин втягивались в открытую борьбу за Прибалтику. При любом исходе этого соперничества независимость балтийских государств оказывалась под угрозой^[3].

Историк А. Г. Донгаров считает поэтому, что «точка невозврата» для прибалтийской независимости была пройдена не в момент подписания пакта Молотова — Риббентропа в августе 1939 года, а одиннадцатью месяцами ранее — в Мюнхене^[3].

Непосредственным контекстом Июньского переворота стали советско-прибалтийские пакты о взаимопомощи, заключённые осенью 1939 года. Эстония стала первой, подписав соответствующий договор с СССР 28 сентября 1939 года; за ней 5 октября последовала Латвия, 10 октября — Литва^[4].

Согласно советско-эстонскому договору, обе стороны обязывались оказывать друг другу всяческую помощь — в том числе военную — в случае прямого нападения или угрозы нападения со стороны любой великой европейской державы. СССР, в свою очередь, обязывался оказывать Эстонской армии содействие на льготных условиях вооружением и военными материалами. На территории Эстонии предусматривалось размещение советских военно-морских баз и аэродромов и ввод воинского контингента численностью до 25 тыс. человек^[4].

Договор был подписан не без советского давления, однако в условиях начавшейся мировой войны эстонская сторона воспринимала его как «меньшее из зол». Выступив 29 сентября по радио, президент Эстонии Константин Пятс заявил: «Пакт о взаимопомощи не задевает наших суверенных прав. Наше государство остаётся самостоятельным, таким, каким оно было и до сих пор… Я думаю, что подобное разрешение при нынешнем военном положении в Европе даёт лучшие доказательства того, чтобы договаривающиеся государства сумели решить напряжённые вопросы так, чтобы не пролить ни капли крови»^[5].

На торжественном обеде 6 октября 1939 года главнокомандующий Эстонской армией генерал Йохан Лайдонер произнёс тост в честь Сталина и сказал: «Мы знаем, что невозможно великой советской державе находиться в углу Финского залива. СССР должен иметь выход в Балтийское море. Мы решаем историческую задачу. Говорят, что великая и маленькая страна не могут дружить. Но мы видим, что эта дружба между нами и Советским Союзом осуществляется»^[6].

Вашингтон также расценил заключённые соглашения как оборонительные. Американские дипломаты трактовали пакты с Прибалтикой как меры взаимной обороны на случай германской агрессии^[7].

Вступление частей Красной армии на территорию Эстонии началось 18 октября 1939 года и к 19 октября было завершено в соответствии с заранее согласованным с эстонской стороной графиком^[5]. На протяжении первых восьми месяцев советские воинские контингенты строго придерживались принципа невмешательства во внутренние дела страны-хозяйки. Нарком иностранных дел В. М. Молотов 23 октября 1939 года направил полпреду СССР в Эстонии К. Н. Никитину директиву: «Нашей политики в Эстонии… Вы не поняли. Из Ваших последних шифровок… видно, что Вас ветром понесло по линии настроений "советизации" Эстонии, что в корне противоречит нашей политике… Вы должны заботиться о том, чтобы наши люди… в точности и добросовестно выполняли Пакт взаимопомощи и принцип невмешательства в дела Эстонии»^[8].

Аналогичные указания получали советские дипломаты и военные в Латвии и Литве; нарком обороны К. Е. Ворошилов приказом от 25 октября 1939 года категорически запрещал «разговоры о "советизации" прибалтийских республик»^[9]. Советские гарнизоны имели строгое предписание избегать контактов с местным населением^[10].

Личный состав советских частей демонстрировал подчёркнутую корректность. Поведение советских моряков при тушении пожара в Палдиски в ноябре 1939 года вызвало похвальные отклики местной прессы^[11]. Американская журналистка Анна Луиза Стронг, находившаяся летом 1940 года в Литве, свидетельствовала: «Красная армия завоевала популярность своим поведением. Литовские солдаты завидовали отличному снаряжению красноармейцев, а те относились к ним как к равным союзникам. Красноармейцы удивили крестьян своим бережливым отношением к собственности. Интеллигенты были поражены культурой бойцов Красной армии, их осведомлённостью в вопросах международной политики»^[12].

Новый министр иностранных дел Эстонии А. Пийпа писал 7 февраля 1940 года: «Живём под знаком обсуждения бюджета, иногда даже забывая о чрезвычайном положении, в котором находимся. До сих пор наши мнения учитывались… Не заметно также вмешательства в наши внутренние дела»^[8].

Архивные материалы советской разведки периода Зимней войны фиксировали нарастание антисоветских настроений в эстонских военно-политических кругах. В декабре 1939 года Таллинская резидентура НКВД сообщала, что в реакционно настроенных кругах отдельные члены организации «Кайтселийт» открыто заявляли, что «устроят "Варфоломеевскую ночь"» и «вырежут весь гарнизон»^[13]. В январе 1940 года резидентура установила, что через торговый порт в Таллине и торговый дом в Тарту организовывалась отправка добровольцев на помощь финской армии^[14].

Разведотдел Главного управления пограничных войск НКВД СССР сообщал в январе 1940 года о планах офицеров 2-го авиадивизиона, дислоцированного в Тарту, организовать внезапные налёты на советские гарнизоны «с целью разоружения их и взятия в плен личного состава», причём исполнители «ориентировались на поддержку со стороны Франции и Англии»^[15].

Развёрнутая характеристика антисоветской программы эстонского правительства представлена в донесении Таллинской резидентуры от 12 марта 1940 года. Согласно документу, правительство вело систематическую пропаганду в националистическом духе; расширяло кадры «Кайтселийта», которому выделялись дополнительные средства; формировало четвёртую дивизию с дислокацией против советских баз; распространяло «клеветнические, невероятно фантастические слухи» о Красной армии; устанавливало каналы военной координации с Латвией и Литвой^[16]. Генерал Лайдонер и генерал Орасмаа выступали перед кайтселийтами с призывом «быть всегда готовыми и понимать, что может наступить ответственное время борьбы», проводились пробные тревоги с выдачей боеприпасов^[17].

В феврале 1940 года президент Литвы А. Сметона направил в Берлин директора департамента госбезопасности на секретные переговоры об установлении германского протектората над Литвой. В начале 1940 года министр иностранных дел Эстонии К. Сельтер встретился с Герингом^[18].

Непосредственным поводом для советских действий в Прибалтике послужили события во Франции: стремительный разгром западной коалиции вермахтом в мае—июне 1940 года коренным образом изменил стратегическую обстановку в Европе^[1]. Победа Германии имела для советского руководства два взаимосвязанных измерения.

С одной стороны, она устранила угрозу вмешательства Великобритании и Франции в действия СССР в Прибалтике. С другой — и это было главным, — победа Германии на Западе открывала ей свободу рук в отношении СССР. Гитлер именно в июле 1940 года отдал распоряжение о разработке плана нападения на Советский Союз^[1]. В этих условиях советское руководство решило сыграть на опережение, пока германские войска ещё не были переброшены на восток в достаточных количествах.

Германские военные наблюдатели, в первые же дни оценившие масштаб советской операции, самостоятельно пришли к выводу о её оборонительном характере. Германский посланник в Таллине Х. Фровайн телеграфировал в Берлин 18 июня: «Налицо чисто силовая операция, которая, по всей видимости, должна быть срочно закончена до планируемой немецкой стороной мирной перестройки Европы, чтобы создать свершившийся статус-кво»^[1]. Его коллега из Риги фон Котце писал 21 июня: «Вступающие войска столь многочисленны, что… невозможно представить, чтобы только для подчинения Латвии необходима была такая обширная оккупация. Я думаю, что в русских мероприятиях сыграла свою роль мысль о Германии и имеющихся у неё возможностях, и что планы русских имеют оборонительный характер»^[1]. Посланник из Каунаса Цехлин телеграфировал в тот же день: «Совершенно очевидно, что столь внушительная демонстрация силы не может проводиться только с целью оккупации Литвы. С учётом всей политической обстановки становится ясно, что Советский Союз направил сюда такое огромное количество войск из недоверия к Германии с чисто оборонительными целями»^[19].

На заседании британского правительства 22 июня 1940 года министр иностранных дел лорд Э. Галифакс высказал мнение, что «концентрация советских войск в прибалтийских государствах является мероприятием оборонительного характера»^[20]. Американский посланник в Литве О. Норем сообщал в Государственный департамент 20 июля: «Русские заняты подготовкой к отражению надвигающегося германского нападения путём размещения войск в различных пунктах сосредоточения, проводя разведывательные полёты авиации и учения с участием солдат и техники»^[20].

Незамерзающие порты Прибалтики обеспечивали действия Балтийского флота круглый год. Аэродромы в Эстонии позволяли советской авиации действовать над Германией; именно с прибалтийских баз были нанесены первые воздушные удары по Берлину в ходе войны. Балтийский флот, опираясь на эти базы, получал возможность проводить крейсерские операции и блокировать доставку в Германию железной руды из Швеции^[21]. Перегруппировка германских войск после победы над Францией подтверждала советские опасения: к середине июля 1940 года в Восточной Пруссии оказалось сосредоточено 12 дивизий, а на территории бывшей Польши — до 36 дивизий^[22].

16 июня 1940 года советское правительство направило ноту правительствам Эстонии и Латвии. В ноте указывалось, что СССР считает совершенно необходимым и неотложным сформировать в них такие правительства, которые могли бы обеспечить «честное проведение в жизнь» договоров о взаимной помощи, а также потребовало незамедлительно обеспечить свободный пропуск советских воинских частей для размещения в важнейших центрах Эстонии^[21].

Ноты были составлены в жёстком, ультимативном тоне. Исследователи В. А. Золотарёв и А. С. Орлов констатируют, что их формулировки («чтобы немедленно было сформировано…», «чтобы немедленно был обеспечен…») являлись отражением сталинских методов во внешней политике, а требование изменить состав правительства — нарушением международного права^[21]. Вместе с тем те же авторы подчёркивают, что практика силового давления на соседей отнюдь не была монополией СССР: высадка американских войск в Марокко без согласия местных властей, захват британцами острова Мадагаскар, вступление советских и британских войск в Иран — таких примеров в истории Второй мировой войны было немало^[21].

Президент Пятс принял ультиматум. Силовое сопротивление не рассматривалось: немногочисленность собственных вооружённых сил и отрезанность от западных держав исключали расчёт на помощь извне^[23].

17 июня 1940 года в Эстонию вступили дополнительные части Красной армии. Общая группировка войск, введённых во все три прибалтийских государства, составила 10 стрелковых дивизий и 7 танковых бригад; в Таллин и другие порты прибыли корабли Балтийского флота^[21]. Прибывший в Таллин член Политбюро А. А. Жданов выступил в роли куратора политического перехода. Он встречался с представителями различных политических сил, согласовывал кандидатуры в новое правительство и контролировал ход событий от имени Москвы^[24].

Вступление дополнительных контингентов было встречено населением неоднородно. Английский посланник в Латвии К. Орд телеграфировал в Лондон: «Значительная часть населения встретила советские войска приветственными возгласами и цветами»^[25]. В то же время определённая часть жителей — прежде всего представители буржуазии, государственные чиновники и военные офицеры — восприняла происходящее враждебно. Не обошлось и без эксцессов со стороны отдельных советских командиров: командир военно-морской базы в Таллине С. Кучеров в ультимативном тоне потребовал освобождения ряда городских зданий, что вышестоящее советское командование незамедлительно квалифицировало как «незаконное»^[25].

21 июня 1940 года было сформировано новое правительство Эстонии во главе с поэтом и врачом Иоханнесом Варесом (литературный псевдоним — Барбарус). Новый кабинет включал ряд левых общественных деятелей; министром иностранных дел стал историк Ханс Круус, министром внутренних дел — левый политик Максим Унт.

Прежнее правительство Юри Улуотса ушло в отставку. Президент К. Пятс формально оставался на посту до упразднения должности президента, сотрудничая с новыми властями. Смена руководства страны прошла без вооружённых столкновений.

Новое правительство незамедлительно приступило к законодательным преобразованиям: была легализована Коммунистическая партия Эстонии, запрещённая в 1940 году насчитывала всего несколько сотен членов. Политические заключённые, в том числе коммунисты и левые активисты, вышли на свободу. В стране была отменена военная цензура и объявлена политическая амнистия^[26].

В те дни в Эстонии прошли массовые митинги и демонстрации. Часть населения — прежде всего рабочие и беднейшие слои — поддерживала политические перемены^[23]. Журналистка Анна Луиза Стронг, описывавшая аналогичные события в Литве, свидетельствовала: «Было бы неправильно думать, что всё литовское население радушно встретило Красную армию. Некоторые приветствовали её, но большинство удивлялось и выжидало». Среди рабочих армия пользовалась поддержкой «с самого начала»^[27].

14—15 июля 1940 года состоялись выборы в Государственную думу Эстонии, в которых приняли участие, по официальным данным, 84,1% избирателей^[23]. К участию в выборах была допущена только одна организация — «Эстонский союз трудового народа» (эст. Eesti Töötava Rahva Liit), сформированный 22 июня 1940 года. Список включал ровно столько кандидатов, сколько было депутатских мест. В условиях присутствия советских войск и политической изоляции страны буржуазные партии не имели возможности организованно участвовать в выборах. Союз трудового народа получил, по официальным данным, 92,8% голосов.

Особую полемику у критиков советской версии событий вызвал скандал с сообщением ТАСС: 21 июля московские газеты опубликовали итоги голосования ещё до официального закрытия избирательных участков во всех трёх прибалтийских странах. Советская сторона объясняла это техническими сбоями и опережающей обработкой данных; критики расценивали произошедшее как свидетельство того, что результаты были заранее предрешены в Москве^[28].

Программа Союза трудового народа включала требования социально-экономических преобразований и установления тесных связей с СССР, но прямо не ставила вопрос о вхождении в состав Союза — это решение было принято уже на первой сессии избранной Государственной думы. Часть историков полагает, что значительная часть населения, голосуя за предложенный список, поддерживала именно социальную программу и защиту от германской угрозы, а не необратимую советизацию^[29].

Организация выборов в условиях военного присутствия однозначно ограничивала возможности политического выбора. В то же время новое правительство Эстонии — по примеру латвийского — было признано 19 европейскими государствами, поддерживавшими с ней дипломатические отношения^[30], что свидетельствует о том, что ряд государств рассматривал произошедшие перемены как совершившийся факт.

21 июля 1940 года Государственная дума провозгласила установление советской власти в Эстонии и постановила просить Верховный Совет СССР принять республику в состав Союза. 6 августа 1940 года VII сессия Верховного Совета СССР удовлетворила эту просьбу, и Эстония вошла в состав СССР в качестве Эстонской Советской Социалистической Республики.

Вслед за этим в республике началось форсированное внедрение советских порядков. Проводилась национализация промышленных предприятий, банков, крупных торговых структур и земли. Введение советской модели проходило в спешке и силовыми методами, с нарушением национальных традиций и без учёта местной специфики^[31]. Форсированное включение Эстонии в состав СССР историки В. А. Золотарёв и А. С. Орлов, при всём понимании его стратегических мотивов, квалифицируют как «крупную политическую ошибку с далеко идущими последствиями» для международного положения СССР и для народов Прибалтики^[31].

В июне 1941 года в Эстонии были проведены массовые депортации: из республики вывезли около 10 000 человек, в том числе семьи военных офицеров, государственных чиновников, предпринимателей и представителей так называемых «антисоветских элементов». Депортации нанесли долгосрочный удар по отношению значительной части эстонского общества к советской власти^[32].

Разделил горькую участь и высший руководящий состав прежней Эстонии. Президент К. Пятс был вывезен в СССР и скончался в 1956 году в психиатрической больнице в Калинине. Генерал Й. Лайдонер — тот самый, кто в октябре 1939 года поднимал тост за Сталина и содействовал вводу советских войск, — был арестован и скончался в 1953 году во Владимирском централе^[13].

Дипломатические миссии Эстонии в ряде западных стран продолжали функционировать после 1940 года: США, Великобритания и некоторые другие государства так и не признали де-юре включение Прибалтики в состав СССР, что позволяло эстонским посланникам действовать от имени правительства в изгнании вплоть до восстановления независимости в 1991 году.

Единственным крупным западным государственным деятелем, публично признавшим стратегическую логику советских действий, стал У. Черчилль. В мемуарах, написанных в разгар холодной войны, он признал: «В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на Запад исходные позиции германских армий… Если их политика и была холодно-расчётливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной»^[33].

Для советско-американских отношений включение прибалтийских республик в состав СССР имело немедленные негативные последствия: американское правительство заморозило в июле 1940 года находившиеся в США фонды прибалтийских республик и задержало золото, закупленное ранее Госбанком СССР — и это в тот момент, когда нарастание советско-германских противоречий делало сближение с западными державами особенно необходимым^[31].

Историк А. Г. Донгаров подводит итог: «При планировании своих операций в регионе Прибалтики в 1939—1940 гг. СССР исходил исключительно из соображений укрепления обороноспособности страны»^[20]. Это не снимает с советского руководства ответственности за применявшиеся методы, но объясняет стратегические мотивы, которыми оно руководствовалось.

В эстонской и западной историографии события июня 1940 года квалифицируются как советская оккупация и незаконная аннексия суверенного государства, а их результат — как начало первой советской оккупации Эстонии (1940—1941). Данная позиция лежит в основе официальной концепции непрерывности эстонской государственности: в соответствии с ней легитимные государственные институты Эстонии де-юре продолжали существовать в эмиграции на протяжении всего советского периода. Именно этой позиции придерживались США, принципиально не признавшие вхождение Прибалтики в состав СССР на протяжении всего советского периода. Монографии Р. Дж. Мисюнаса и Р. Таагепера, а также ряда других западных авторов посвящены документированию репрессивного характера советской власти и народному сопротивлению ей в прибалтийских республиках^[34].

А. Г. Донгаров критически оценивает и внешнюю политику самих прибалтийских государств, не ограничиваясь критикой СССР. В его концепции прибалтийские правительства несут долю ответственности за утрату независимости. Когда весной 1939 года СССР предложил Эстонии и Латвии гарантии безопасности, а затем — совместные гарантии с участием Великобритании и Франции, прибалтийские столицы ответили категорическим отказом. Западная дипломатия в раздражении напрямую говорила, что срывая переговоры о гарантиях, прибалтийские страны «фактически действуют против» общеевропейского мира и «приближают войну, первыми жертвами которой станут они сами»^[35]. Отказ объяснялся болезненно экзальтированным национализмом, усматривавшим в любом компромиссе покушение на суверенитет, — при этом сами прибалтийские государства не доверяли ни друг другу, ни Польше, ни скандинавским соседям^[36].

В российской историографии принята принципиально иная точка зрения, акцентирующая внимание на том, что советские действия диктовались реальной стратегической угрозой германской экспансии, а не произвольным имперским экспансионизмом. Советско-прибалтийские пакты о взаимопомощи 1939 года, заключённые, безусловно, под давлением, служили — объективно — и интересам безопасности самих прибалтийских государств^[37]. Участник переговоров 1939—1940 годов, министр иностранных дел Латвии В. Мунтерс впоследствии вспоминал, что при подписании договора латвийская делегация исходила из того, что «только так можно сохранить латышский народ, обеспечить ему мир, не допустить уничтожения его Германией»^[37].

Историк А. Г. Донгаров связывает «точку невозврата» для независимости прибалтийских государств не с советско-германским пактом 1939 года, а с Мюнхенским соглашением сентября 1938 года, когда англо-французская коалиция самоустранилась от участия в восточноевропейских делах. Именно тогда стихийно сложившаяся система равновесия великих держав рухнула, оставив малые государства один на один с советско-германским соперничеством^[3].

Вместе с тем российские исследователи фиксируют и внутреннее противоречие советской политики: форсированное включение прибалтийских республик в состав СССР историки Золотарёв и Орлов квалифицируют как «крупный политический просчёт», нанёсший долгосрочный ущерб отношениям СССР с западными демократиями именно тогда, когда противоречия с Германией делали союз с ними насущно необходимым^[31]. Добросовестное исследование Е. Ю. Зубковой о послевоенном положении в Прибалтике показывает, как советская политика в регионе формировала в республиках устойчивое отчуждение от Москвы^[38].