Источники фильма «Понизовая вольница»

«Понизовая вольница», с одной стороны, непосредственно представляет экранизацию стихотворения Дмитрия Садовникова «Из-за острова на стрежень» и инсценировку одноимённой «исторической былины» (пьесы) автора сценария В. М. Гончарова, тогда как с другой — прямо связана с традицией балаганного театра и даже, возможно, с фольклорным разыгрыванием «Лодки», на что указывает Н. М. Зоркая:

Кинематографическую ленту о Стеньке Разине и персидской княжне можно считать сороковым имеющимся «текстом» драмы, прибавив его к тридцати девяти литературным записям, собранным исследователями^[2].

Однако Гончаров несомненно работал с несколькими источниками. Изначально Гончаров создавал свою «историческую былину» (пьесу) только для постановки в театре «Аквариум», собираясь снабдить её «киноиллюстрациями» (что было выполнено^[3]), но под влиянием кинопроизводителя А. О. Дранкова^[4] он сделал также экранный вариант, который был снят в окрестностях Санкт-Петербурга — возможно, с участием мастера батальных представлений, режиссёра, художника-декоратора и сценариста А. Я. Алексеева (Яковлева)^[5]. По сравнению с театральной постановкой средства кинематографа давали возможность для показа того, как «из-за острова на стрежень, на простор речной волны выбегают расписные, острогрудые челны», и даже того, как «Стенька Разин, обнявшись с своей княжной, свадьбу новую справляет и весёлый и хмельной», — именно эти сцены проиллюстрированы первыми кадрами фильма. Однако дальше начинались сложности. Новый вид искусства не располагал опытом и средствами для передачи на экране тех отношений, на которых строится сюжет песни, а беззвучная игра актёров при отсутствии крупных планов не была способна передать динамику переживаний героев. Помимо этого, конфликт между страстью («личным») и долгом («общественным») в его «запорожской» редакции, проникший в стихотворение Садовникова через трактовку «исторического события» Н. И. Костомаровым^[6], сам по себе оказался недостаточно сценичен^[1].

Если драматург строго следовал сюжету стихотворения, ему пришлось бы ограничиться показом того, как Разин «свадьбу новую справляет», кратким упоминанием о недовольстве его соратников и финальным утоплением княжны, разрешающим конфликт. Поэтому в ходе сюжетной разработки фильма Гончаров ввёл новую интригу, позволившую включить в постановку несколько дополнительных сцен, усложнивших и удлинивших исходный песенный сюжет, хотя критика все равно упрекала создателей за чрезмерную краткость ленты (например, «Видно, что г. Дранков в совершенстве постиг дело фотографирования; жаль только, что лента коротка, — сюжета хватило бы на несколько сот метров»^[7]). Интрига сводится к заговору разбойничьих есаулов, которые опасаются, что из-за непрерывной гульбы атамана они катастрофически теряют время (после разгрома Царицына и Астрахани их преследуют стрельцы). Этот эпизод возникает на основе мотива недовольства казаков (у Соколова, Садовникова, как и у Хрущова-Сокольникова), причём высказываемого не в полный голос, в стороне от Разина (в фольклоризованной версии: «Позади их слышен ропот…»^[8]). Изготавливается подмётное письмо, которое должно отвратить атамана от его любовницы^[1].

Нам следует спешить на вольный Дон, нас окружает войско Государево. — Погибли мы! А он гуляет по неделям с княжною басурманской! Придумал я, товарищи, сегодня же не будет этой чаровницы! Нам надо напоить допьяна атамана, тогда он сделается зверем и ревность в нём проснется, а я в то время атаману подсуну письмецо.

Тема «запорожской этики» также не оставлена («Товарищи! Блажит наш атаман! Где видано, чтоб Атаман удалых молодцев якшался с бабами?! Он дело забывает!»). В послекостомаровской литературной традиции она остаётся очень устойчивой, хотя непосредственным источником для сценариста здесь, видимо, является не труд Костомарова, а стихотворение Садовникова: «Ишь ты, братцы, атаман-то / Нас на бабу променял! / Ночку с нею повозился — / Сам наутро бабой стал.. / Ошалел…» Но акцент теперь переносится в практическую плоскость: любовницу-басурманку надлежит устранить в первую очередь по «военно-стратегическим» причинам, а не потому, что с ней атаман стал нарушать неписаный казацкий кодекс, «обабился», вызывая к тому же ревность разбойников. Тема ревности при этом не отбрасывается, но многократно усиливается с использованием «шекспировской» коллизии: ложный навет — спровоцированная им вспышка ревности — убийство из ревности. Здесь Гончаров, по-видимому, опирается и на повесть Д. Л. Мордовцева «За чьи грехи: Повесть из времён бунта Разина» (1891), у которого причиной разыгрывающейся драмы также является «клевета», исходящая при этом не от «есаулов», а от предателя Хабибуллы. Поэтому тут можно увидеть инвертированную разработку темы, заданной в повести Мордовцева. Если в повести Мордовцева ложный навет Хабибуллы должен вызвать ревность Заиры к несуществующей возлюбленной Разина, то в «Понизовой вольнице» ложный навет «есаулов» должен вызвать ревность Разина к несуществующему возлюбленному персиянки^[1].

В развитие темы преображения Разина под влиянием любви к персиянке (в повести Мордовцева) в фильме особо артикулирован мотив околдования его полонянкой-любовницей. Этот мотив был намечен ещё в балладе «Атаман» (1883) С. Н. Мельникова («Персиянкой очарован, / Крепкой женской цепью скован / Ясный сокол наш») и развёрнут в историческом романе «Стенька Разин» (1886) Г. А. Хрущова-Сокольникова. Данный мотив представлял трансформацию костомаровской гипотезы, согласно которой окружающие замечали, что любовница «начала приобретать силу над необузданным сердцем атамана». В фильме пленница прямо именуется «княжной-чаровницей». Тем самым из пассивной, смертельно напуганной страдалицы (этот образ восходит к описанию Стрёйса) она превращается в обольстительницу, которая не выпускает Разина из объятий, отплясывающую с бубном на разостланном ковре и наглядно реализующую домысел историка Костомарова[1].

Показательно в этом отношении, что актуализирован восходящий к стрёйсовскому прототексту и также воспроизводимый практически во всех вариантах легенды мотив «гневливости» атамана — в фильме она специально подогревается чаркой, поднесённого Разину^[1].

Нам надо напоить допьяна атамана, тогда он сделается зверем и ревность в нём проснется, а я в то время атаману подсуну письмецо. <…>

Выпей, атаман-батюшка, за удалую нашу понизовую вольницу, за княжну-чаровницу, за весь народ честной.

У Стрёйса жертвоприношение являлось результатом крайней степени опьянения атамана («Придя в неистовство и запьянев»). Недоумение по этому поводу развеял Костомаров, однако в данном случае Гончаров придержиался сюжетной трактовки Хрущова-Сокольникова. Как и в кульминационном эпизоде картины (пир разинцев), в романе за княжну предлагается тост: «Выпьемте-ка мы, братцы, за красоту-прелесть женскую!..»^[9], как и в романе, «чаровница» отплясывает с бубном на разостланном ковре^[10]. Её убийство отчасти оправдывается чувством ревности, которое у Хрущова-Сокольникова по существу не мотивировано («Расстаться, отдать другому. Нет, никогда, никогда. Моя она! И ничьей больше не будет! Никому не достанется… Никому, никому!»), а в фильме спровоцировано подмётным письмом «принцу Гассану», разоблачающим мнимую измену любовницы («Меня ли любишь одного, княжна, а может быть, дружок сердечный есть на родине?»). Этот последний мотив заимствован из исторического романа А. А. Соколова «Понизовая вольница атамана Стеньки Разина» (1880 и 1906)^[11]:

А Стенька смотрит на неё пьяными и страстными глазами. «О чём она думает?» — спрашивает он пьяного эсаула. «А может, о персидском принце», — отвечает тот коснеющим языком. «Убью!!!» — заревел Стенька, сверкнув глазами…^[12]

Стилистика и образный строй подмётного письма, напротив, не опирается на разинские тексты: в обширном корпусе песен и преданий о знаменитом разбойнике ничего подобного не обнаруживается (причём языковых трудностей здесь не возникает, герои — вполне в фольклорном духе — изъясняются на некоем общепонятном языке, а фактически — по-русски).

Мой милый принц Гассан, мне тяжело жить в тяжелой неволе, мне надоело быть в этом диком разгуле, я плачу, вспоминая о тебе, моей милой родине, садах душистых наших. Прости и не забудь меня. Твоя до гроба несчастная княжна.

Скорее всего, источник — в лубочной традиции, к которой, видимо, восходят как «душистые сады» Персии, так и имя вымышленного адресата письма — «принца Гассана» (хотя подобным именем назывался целый ряд исторических персонажей, например принц Гасан хан — участник русско-турецкой войны 1806—1812 годов или принц Гассан, командующий Южной армией турок в русско-турецкой войне 1877—1878 годов, поэтому данное имя могло утвердиться в культурной памяти русского общества XIX — начала XX века): предположение пьяного есаула — княжна грустит о «персидском принце», что вызывает вспышку гнева у ревнивого разбойника и приводит к расправе с девушкой. Следует отметить, что тема «садов» появляется в «разинском цикле» несколько раньше, а именно в стихотворении Садовникова «Зазноба»: «Коль от дома прочь гоняешь, / Забеги через зады / В переулок, где разбиты / Виноградные сады…»^[13]. Сады эти оказываются, следовательно, местом любовного свидания, «садами любви», что соответствует фольклорной символике сада. Впрочем, и здесь данный образ, по-видимому, связан с лубочно-балладной традицией^[1].

Финальное обращение Разина к Волге в фильме оказывается кратким, это дань уже трижды переозначенной темы: замена мотивированного обрядового акта сначала на бессмысленную пьяную выходку, затем — на вынужденную коррекцию нарушенного «запорожского обычая» и, наконец, на проявление ослепляющей ревности. Если исходить из лексического состава тирады в интертитре, можно заметить, что сценарист здесь опирался и на стихотворение А. С. Пушкина («Песни о Стеньке Разине»), а не только на Садовникова, у которого нет речи о «вспаивании» и «укачивании» героя Волгой^[1].

Волга-матушка, ты меня поила-кормила, на своих волнах укачивала. Прими мой дорогой подарок («Понизовая вольница»).

Ой ты гой еси, Волга, мать родная! / С глупых лет меня ты вспоила, / В долгу ночь баюкала, качала, / В волновую погоду выносила. <…> Что ничем тебя ещё мы не дарили…" (Пушкин).

Эх, кормилица родная, / Волга матушка-река! / Не видала ты подарков / От донского казака! <…> На, кормилица… возьми! (Садовников).

• Неклюдов С. Ю. Легенда о Разине: персидская княжна и другие сюжеты. — М.: Индрик, 2016. — 552 с.