Дети-сироты на кладбище

На полотне изображены двое детей возле занесённой снегом могилы. Девочка, более старшая, держит на закорках маленького братика. Малыш смотрит на могилу, глаза его полны слёз. Девочка выглядит уставшей. Глядя на полотно, зритель понимает. что у неё нет сил предаваться горю. Девочке надо успокоить братика, на своих хрупких плечах донести его до дома^[1].

В облике детей всё говорит об отчаянии и безысходности. Глаза несчастных детей пусты и скорбно-спокойны. Эти мальчик и девочка привыкли к безжалостности своей судьбы, к тому, что они никому не нужны, им не от кого ждать помощи или, хотя бы, сочувствия. О несчастной судьбе детей говорит каждая деталь — их бледные лица, убогая одежда, голые ноги.

Многие критики предполагают, что художник изобразил на полотне маленьких воспитанников местного приюта, которые потеряли родителей.

Автор выразительно написал окружающий детей безрадостный пейзаж. Низкое, затянутое тяжёлыми тучами, небо нависает над самой землёй, которая засыпана сероватым снегом. За спинами детей видны старые покосившиеся кресты. На могильной плите лежит цветущая ветка. Наверное, эта веточка является единственно доступным для несчастных детей украшением, которое они смогли положить на могилу. Некоторые специалисты усматривают в цветущей ветке некоторый символический смысл, утверждая, что она символизирует продолжение жизни, победившей смерть^[2].

Произведение пронизано обличительным пафосом, а также сочувствием к маленьким персонажам^[3].

Искусствоведы отмечают, что в середине XIX века в русском искусстве была популярна тема несчастных осиротевших детей. Сюжетная линия в картине «Дети-сироты на кладбище» не просто посвящена обездоленным детям, она разрастается в глубокое и гневное социальное обобщение^[3].

Дети-сироты (1864, ГРМ), изображённые на окраине деревни зимой, заставляют вспомнить «Сирот» Тассара, хотя, может быть, картина навеяна мыслями о родине. Подчёркнутая выразительность, что-то нерусское в типаже мальчика, условность зимнего пейзажа, такая деталь, как нарочито корявые сучья, — всё говорит о скованности молодого художника. Русская тема как бы переведена на французский язык, — пишет советский искусствовед Ольга Лясковская в своей монографии «В. Г. Перов. Особенности творческого пути художника»^[4].

Известный художественный критик Владимир Стасов, анализируя творчество Василия Перова, отмечал, что живописец был глубоко правдивым человеком, который поклонялся в искусстве только одному божеству — реализму обычной жизни.

Он мало был наклонен расплываться в красивых и сладких ощущениях, он был полон негодования на то, что видел, его волновали до корней души целые толпы русских типов и личностей, постоянно везде стоявшие около него, его потрясали сцены и события, около которых слишком многие проходят не замечая. … У него и люди, и сцены, и лица, и тела были живые копии с того, что в самом деле есть на свете. … Всё у него было, особливо в первые годы, строго, важно, серьёзно и больно кусалось, — писал Стасов в статье «Двадцать пять лет русского искусства»^[5].