Всемилостивейшая жалованная грамота

Всеми́лостивейшая жа́лованная гра́мота — программный манифест, задуманный к коронации Александра I (1801), однако так и не опубликованный. Один из ранних конституционных проектов в России.

Проект был подготовлен в окружении наследника престола при ключевой роли А. Р. Воронцова. В работе над манифестом принимали также участие М. М. Сперанский, В. П. Кочубей, Н. Н. Новосильцев и А. Н. Радищев. В процессе обсуждения Негласным комитетом и Непременным советом документ претерпел изменения. Итоговый вариант провозглашал защиту личности и собственности, равенство поданных перед законом, процессуальные гарантии, а также некоторые имущественные права крестьян.

В условиях сопротивления дворянства любым реформам, угрожающим их сословным привилегиям, Александр I проявил политическую осторожность и отклонил документ. Несмотря на то, что положения Жалованной грамоты так и не были реализованы, в историографии она рассматривается как важный шаг российской конституционной мысли.

В XVIII веке в России широко распространялись идеи европейского Просвещения. Концепции «государственной пользы» и «общего блага» вели к переосмыслению природы государственной власти власти и статуса подданных ещё в период правления Екатерины II, имя которой связывают с эпохой просвещённого абсолютизма. Будущий императора Александр Павлович по настоянию своей бабки, получил либеральное воспитание. Среди его учителей, оказавших наибольшее влияние на политические взгляды наследника престола, был швейцарец Ф. С. Лагарп, сочувствовавший идеям Великой Французской революции. Ещё до вступления Александра на престол вокруг него собрался круг либерально настроенных единомышленников, который позднее оформился в Негласный комитет. Этот неофициальный орган, наряду с созданным Александром Непременным советом, обладал большим влиянием в первые годы правления Александра I^[1].

В начале царствования Александра I в его окружении возникла идея торжественного акта, который бы закрепил основы прав и свобод подданных и очертил пределы императорской власти. «Всемилостивейшую грамоту Российскому народу жалуемую» предполагалось огласить на его коронации^[2]. Обсуждение проекта, подготовленного А. Р. Воронцовым, началось 15 (27) июля 1801 года в Негласном комитете^[3].

Судя по протоколам заседаний, в ходе обсуждений изначальный проект претерпевал изменения. Первая редакция, представленная на рассмотрение Негласного комитета, состояла из 20 статей и в основном подтверждала екатерининские жалованные грамоты: дворянству и городам. 12 (24) августа 1801 года Негласный комитет рассмотрел «полную редакцию» проекта, состоявшую из 28 статей. В редакции «Жалованной грамоты», поступившей на рассмотрение Непременного совета 9 (21) сентября 1801 года было 25 статей. По результатам этого обсуждения сложилась «окончательная» редакция, состоявшая из 26 статей^[4].

В историографии отмечается двойственная природа документа. Ряд исследователей видит в ранней редакции «Жалованной грамоты» «феодальную хартию», закреплявшую привилегии сословий, тогда как позднейшие редакции трактуются как уже «общесословные» и конституционные по своему духу. В них провозглашаются охрана личной безопасности и собственности для всех «российских подданных». В таком варианте Жалованная грамота рассматривается как проект введения к будущей конституции, рассчитанной на всё население империи, включая крепостных^[5].

Исследователи отмечают влияния на текст документа английской правовой традиции, восходящей к Хабеас корпус акт. Так на заседании Негласного комитета 23 июля (4 августа) 1801 года отдельно обсуждались статьи «юридического порядка», заимствованные из английского права. Н. Н. Новосильцев возражал против их немедленного введения, и император согласился с его осторожной линией^[6].

В текстах редакций и в сопроводительных материалах прямо идентифицируются источники влияния: Великая хартия вольностей 1215 года и Декларация прав человека и гражданина (особенно в редакции 1795 года) — все они служили образцами при выработке российских формул о неприкосновенности личности, судебных гарантиях и собственности^[2].

История эволюции проекта позволяет проследить расширение круга адресатов прав. Если «пункты Воронцова» (20 статей) не выходили за рамки подтверждения сословных грамот, то в более поздних вариантах появляются формулы, адресованные «российским подданным» в целом: охрана собственности «всего населения», замена термина «помещик» на более нейтральный «владелец» и т. п.; именно эти сдвиги послужили основанием видеть в Грамоте «введение к конституции» и документ буржуазного по сути правового порядка^[5].

Проблема авторства и редакторского участия остаётся дискуссионной. Источники фиксируют ключевую роль Воронцова как автора основы текста; при этом на разных стадиях к работе были причастны М. М. Сперанский (карандашные вставки, в том числе по частной собственности), В. П. Кочубей и Н. Н. Новосильцев как докладчики в Негласном комитете; ряд версий приписывал участие А. Н. Радищеву или Д. П. Трощинскому. Документально доказан коллективный характер правок при ведущей роли Воронцова^[7].

По опубликованным реконструкциям окончательная редакция Грамоты включала 26 статей; тематически преобладали нормы о статусе сословий и о гарантиях правосудия, что соотносилось с критикой «старорежимного» судебного процесса в Европе, характерного для Просвещения^[8]. По структуре документ последовательно фиксировал подтверждение прав дворянства (ст. 2-4); подтверждение городовых прав и некоторые свободы городских жителей (ст. 10-11); минимальные гарантии для «земледельцев» (крестьян) (ст. 12); общие гражданские права, включая свободу совести и слова (ст. 8) и презумпцию невиновности (ст. 13); 5) процессуальные гарантии (ст. 15-19) и принцип равенства перед законом (ст. 14); положение о роли казны как «обыкновенного истца или ответчика» (ст. 21)^[8].

В сфере личных и политических свобод Грамота провозглашала для «всякого российского подданного» свободу совести и «слова, письма или деяния» — с оговоркой об их «несопротивлении законам» и «неоскорбительности». Исследователи усматривают прямое влияние европейских деклараций прав конца XVIII века^[9].

Общий принцип равенства перед законом сочетался с сословной оговоркой: судить должен «судья равного состояния», что вписывает декларируемые свободы в рамки сословной иерархии Российской империи^[10]. Нормы, касавшиеся дворянства, подтверждали «вольность дворянства» и екатерининскую Жалованную грамоту дворянству, свободу передвижения и выезда за границу, свободу от обязательной службы и гарантию неприкосновенности имущества. При наличии недвижимого имущества дворянин сохранял участие в выборных институтах своего сословия^[11].

Для городских сословий (купечество и мещане) Жалованная грамота подтверждала Жалованную грамоту Екатерины II и закрепляла свободу передвижения и выезда за рубеж, но с фискальными оговорками (необходимость поручительства при наличии обязательств и исправной уплаты податей) — признак более низкого юридического статуса по сравнению с дворянством^[12].

Особый интерес представляют положения о «земледельцах». Поскольку вопрос о крепостном праве в 1801 году не мог быть решён радикально, авторы ограничились охраной «минимальной собственности земледельца»: орудий и средств производства (плуг, борона, тягло, запасы семенного хлеба), хозяйственных строений; они объявлялись «святыми и ненарушимыми» и не подлежали «отъятию ни под каким видом», в том числе по «какому-либо требованию владельца», то есть помещика^[13]. В таком определении видят отход от традиционного деления собственности на «движимую/недвижимую» в пользу функционального подхода (состояние и занятие), а также вмешательство государства в отношения «помещик — крепостной»^[13].

Вопрос о частной собственности — одна из ключевых новаций поздних редакций. По наблюдению источниковедов, Сперанский внёс формулу о праве частной собственности «во всех её видах и отношениях», снимавшую старые феодальные разграничения между «родовым» и «благоприобретённым» имуществом^[14].

Наконец, по реконструкции состава редакций и датам прохождения видно, что «окончательный» свод из 26 статей сложился уже после коронации. Коронация 15 (27) сентября 1801 прошла с оглашением традиционного манифеста, отдалённо не напоминавшего Грамоту; дальнейшего официального продвижения текст не получил, что фиксируют как источники Негласного комитета, так и канцелярские следы^[15][16].

Снятие Грамоты с повестки и отказ от её провозглашения на коронации объясняются сочетанием институциональных, социально-политических и личностных факторов. В краткосрочной перспективе лета 1801 года ключевую роль сыграли скепсис императора по отношению к проекту Воронцова, осторожность его самого и его окружения в части гарантий личной свободы поданных и нежелание связывать провозглашение начала царствования с радикальными юридическими формулами. Ещё на обсуждениях проекта 23 июля (4 августа) 1801 года Н. Н. Новосильцев предлагал «хорошо поразмыслить», нужно ли утверждать статьи с мотивами Habeas Corpus, и император поддержал эту сдержанность^[6].

Сюда добавляется и внутриполитическая тактика 1801 года. Воронцов, продвигавший наиболее «буржуазные» формулы собственности и процессуальные гарантии свободы личности, не пользовался благоволением императора; доклады в Негласном комитете вели Кочубей и Новосильцев, и попытка представить «заключительную записку» от 12 (24) августа 1801 года как коллективный продукт трёх имён была, по наблюдению исследователей, тактическим ходом для повышения «весу» проекта в глазах государя^[17].

В более широком общественно-политическом контексте 1801—1820-х годов причины непринятия Александром «Грамоты» имели следующим причины. Во-первых, социально-экономическая структура империи, основанная на господстве крепостного права и политическом преобладании дворянства, делала любой представительный институт инструментов консервации крепостничества: парламент с дворянским большинством блокировал бы любые ограничения помещичьих прав. Противодействие дворянства мерам ограничения крепостного права император ощутил уже в мае 1801 года при попытке запрета продажи крестьян без земли)^[18]. Во-вторых, реформаторские инициативы были в значительной степени «субъективны» — завязаны на личные взгляды императора и узкой группы его сподвижников; «широкой социальной базы» для конституционализма не сложилось, а бюрократическая элита не была готова поступиться сословными привилегиями ради общегосударственных интересов^[18].

В-третьих, внешнеполитическая обстановка первых десятилетий XIX века (войны с Наполеоновской Францией; затем революционные волнения 1820 года в Европе) не благоприятствовала экспериментам, способным временно ослабить центральную власть и создать правовую неопределённость^[18].

В результате к коронации 15 (27) сентября 1801 Грамота так и не стала актом верховной власти. Опубликованный «традиционный манифест» не содержал новаций, предполагавшихся в проекте; дальнейшего прохождения по инстанциям «окончательная редакция» не получила, а вопрос о российских «правах и свободах» вернулся на повестку уже в иных политических и геополитических обстоятельствах^[15].

Личная нерешительность Александра, усиливавшаяся по мере роста рисков, привела к выбору в пользу стабильности и отказу от высоких, но опасных проектов, «хороших на Западе», но потенциально вредных в российских условиях^[19].