Понятие формы в трудах А. А. Потебни

Наиболее известным из учений Потебни является учение о внутренней форме слова, развитое им под влиянием работ В. фон Гумбольдта. Внутренняя форма слова — семантическая и структурная соотнесённость составляющих слово морфем с другими морфемами данного языка^[1], способная возникать в представлении говорящих при анализе структуры этого слова^[2], а также признак, положенный в основу номинации при образовании нового лексического значения слова. Внутренняя форма слова указывает на причину, по которой данное значение оказалось выраженным именно данным сочетанием звуков^[1]. Потебня, как и его последователи, понимал внутреннюю форму расширительно, признавая её не только в отдельном слове, но и в художественном произведении в целом^[2].

По мнению академика В. Виноградова, Потебня, «несмотря на некоторый уклон к субъективно-идеалистическим теориям языка и мышления, создал новую, глубоко продуманную концепцию грамматики, в которой дано определение всех основных объектов грамматического исследования, прежде всего слова, грамматической катетории, грамматической формы, формы слова и синтаксической формы, по-новому разъяснено соотношение этимологии и синтаксиса»^[3].

Касаясь вопроса о причинах «узнавания присутствия грамматической формы в данном слове», Потебня указывает на то, что только изменение звука не может свидетельствовать о присутствии новой грамматической формы, как и нового вещественного значения. Частотны случаи, когда грамматические формы не имеют в данном слове никакого звукового обозначения (например, совмещение в «женить», «женю» форм несовершенного и совершенного видов). Форму потому нельзя смешивать с её внешним знаком, что она прежде всего есть значение^[4]. Многие грамматические формы «собственно для себя в данном слове не будут иметь никакого звукового обозначения»^[5], поскольку если какая-нибудь грамматическая категория с присущими ей грамматическими формами составляет существенный элемент языковой системы, она познаётся не в изолированном слове, а в контексте «ближайшего целого», то есть речи и далее — всего языка. Каждая форма связана с остальными формами данной системы языка таким образом, что «по одной форме можно заключить о свойстве если не всех, то многих остальных»^[6].

Грамматические формы и категории, согласно учению Потебни, связаны со всем грамматическим строем языка, со всей его семантической структурой. «Нет формы, присутствие и функция коей узнавались бы иначе, как по смыслу, то есть по связи с другими словами и формами в речи и языке»^[7]. Слова, которые по внешности, по своему морфологическому составу кажутся бесформенными, на самом деле являются «словами с совершенно определённой грамматическою функцией в предложении»^[8]. Так, в русском языке у слов мужского рода, которые принадлежат к категории неодушевлённости, формы именительного и винительного падежей совпали. «Но это нисколько не значит, что в сознании исчезла разница между падежём субъекта и падежём прямого объекта»^[9]. «Мысль в формальном языке никогда не разрывает связи с грамматическими формами: удаляясь от одной, она непременно в то же время создаёт другую. Синтаксические отношения формы всегда согласны с нею самою: она ведь и узнаётся по этим отношениям»^[10]. Тем самым грамматические категории могут выражаться не только формальными элементами слова, но и его синтаксическими, его семантическими функциями в речи, иногда «более тонким средством», именно «местом, которое занимает соответствующее слово или форма в целом, будет ли это целое речью или схемою форм»^[11].

Истинное понимание формы, по Потебне, — это понимание её в речи, где она «имеет каждый раз одно значение, то есть говоря точнее, каждый раз есть другая форма»^[12]. Такое понимание формы Потебня противопоставляет общепринятому, выраженному, например, в такой формулировке И. В. Ягича: «Одна и та же форма в разных отношениях получает различные значения; но ещё никому не приходило в голову сказать, что это не одна форма, а две, три и т. д.»^[5]. Таким образом, Потебня отрицает понимание формы как системы грамматически объединённых значений и знаков. Учёный не отличает «многозначности» формы от омоформии или омоморфемности, несмотря на то, что в сфере грамматических форм, как и в области слов, широко развита омонимия. Отграничение омонимических форм от разных значений одной формы возможно лишь на фоне всей грамматической системы данного языка во всём многообразии её категорий и значений^[13].

У Потебни нет противопоставления форм словоизменения (или формообразования) формам словообразования. Для учёного формы словоизменения совпали с формами словообразования, поскольку всякое видоизменение слова представлялось Потебне новым словом^[3].

Собственное понимание грамматической формы Потебня противопоставляет тому отвлечённому и субъективному пониманию формы языка, которое было предложено Н. П. Некрасовым (в исследовании «О значении форм русского глагола» и в разных статьях). Некрасов истинным пониманием форм считает не понимание её в речи, где она имеет каждый раз одно значение, а понимание «экстракта, сделанного из нескольких различных форм» (ср. признание «знай» «общею личною формою глагола»)^[12]. Однако такое отвлечение «есть только создание личной мысли и действительно существовать в языке не может». Потебня выдвигает принцип, важность которого была осознана отечественной наукой только в XX веке: «Общее в языкознании важно и объективно только как результат сравнения не отдельных значений, а рядов значений, причём этим общим бывают не сами значения, а их отношения»^[12]. При этом Потебня иронически говорит о Некрасове: «…вышеупомянутому автору в „знай“ кажется существенным только то, что есть его личное мнение, именно что это „общая личная форма“. Конечно, можно бы и не говорить об этом заблуждении, если бы для нас оно не представляло опасности и в настоящее время». В связи с этим Потебня напоминает о характерном замечании Г. Курциуса, которое «не в бровь, а прямо в глаз» попадает и Некрасову: «Никто не станет теперь, как пятьдесят лет тому назад, выводить употребление падежа или наклонения из основного понятия, получаемого отчасти философским путём, посредством применения категории. Теперь вряд ли кто-либо упустит из виду то, что подобные основные понятия суть лишь формулы, добытые посредством отвлечения из совокупности оттенков употребления…»^[14].

Потебня считает антиисторичной защищаемую Буслаевым теорию о падении и уменьшении форм в языке: «Число форм, то есть формальных значений, в разных периодах языка вовсе не сосчитано»^[15]. Аналитические (описательные) формы отнюдь не являются признаком падения формальности в языке. «Формы, как значения, сменяются другими, которые могут состоять более чем из одного слова и не составлять звукового единства»^[16]. «Всякая описательная форма, возникшая после простой и предполагающая эту последнюю (напр., сочетание личного местоимения, как формы, с глаголом, формального глагола с причастием, предлога с именем), тем самым есть создание весьма сложное»^[11]. В этих рассуждениях по-новому разрешалась выдвинутая в середине XIX века проблема соотношения этимологических и синтаксических форм, то есть форм слова и составных аналитических форм, соотношения морфологии и синтаксиса, и намечены новые задачи описательной и исторической грамматики русского языка. При этом здесь порождённое характерной для Потебни примесью субъективно-идеалистического идеализма в понимании языкового творчества отрицание возможной многозначности формы приводит Потебню к следующим утверждениям: «Всякое особое употребление творительного есть новый падеж, так что собственно у нас несколько падежей, обозначаемых именем творительного»; «Каждое особое значение предлога даёт новый падеж»^[15].

Вопрос о синтаксических и этимологических формах

Потебня затрагивает поднятый ещё К. С. Аксаковым, а затем с разных точек зрения освещаемый в трудах Η. П. Некрасова, Ф. И. Буслаева, в статьях И. Завьялова, Н. Богородицкого, А. Дмитревского, В. Сланского и других вопрос о формах этимологических и синтаксических. По Потебне, разделение форм на этимологические и синтаксические «выражено сбивчиво и понимается ошибочно». Разграничение форм этимологических и синтаксических зависит от понимания деления грамматики на основные отделы. «Будет ли перед нами вещественное, или формальное значение слова, мы равно а) или определяем его, что возможно только из контекста, из сочетания его с другими — точка синтаксическая; или б) изыскиваем путь, которым язык дошёл до этого значения — точка этимологическая»^[17]. Отвергая антиисторическое представление Буслаева о том, что «все языки (то есть флексивные) с течением времени теряют или же искажают этимологические формы» и что недостаток их восполняется формами «синтаксическими», отвлечённо-логическими, что позднейший синтаксис основывается не на первоначальной этимологической форме, а на отвлечённом понятии, ею выражаемом, Потебня выдвигает тезис: «… этимология и синтаксис относятся друг к другу как история и описание современного состояния; последнее объясняется первым». По замечанию Потебни, «отношение мысли к грамматической форме не похоже на то верование, по которому душа, вылетевши из тела, смотрит на него как на сброшенную одежду, не чувствуя на себе его тяжести. Мысль в формальном языке никогда не разрывает связи с грамматическими формами, удаляясь, от одной, она непременно в то же время создаёт другую. Синтаксические отношения формы всегда согласны с нею самою: она ведь и узнаётся по этим отношениям»^[10].

Строгое разделение этимологии и синтаксиса вряд ли возможно. Чем яснее становится связь моментов жизни языка, тем менее нужным кажется в видах порядка и ясности далеко разносить объяснения этимологические и синтаксические^[18].

— А. Потебня

Потебня не разделяет также убеждения Буслаева, согласно которому на новейшей ступени развития синтаксические формы приобретают большую логическую отвлечённость и сложность, отрываясь от народной этимологической базы. «… действительно оказывается, что в слове можно сознавать и сравнительно конкретное посредством значений сравнительно отвлечённых, а не только наоборот… грамматическая форма, в качестве отношения, есть всегда нечто отвлечённое. Поэтому сравнение грамматических форм между собою относительно отвлечённости покажет нам только различие в степени, если ещё покажет, а не различие коренное»^[19]. В связи с этим Потебня отмечает в концепции Буслаева смешение понятий конкретности и изобразительности и основанное на таком смешении ошибочное противопоставление абстрактности и изобразительности. Между тем «самые отвлечённые значения могут означаться словами со свежими, незатёртыми представлениями… Наоборот, самые наглядные значения могут означаться словами без представлений: слова „сосна“, „дуб“ для обыкновенного сознания столько же неизобразительны, как слово Иордан»^[20]. В связи с этим Потебне кажется неприемлемым и неисторичным понимание Буслаевым соотношения этимологии (морфологии) и синтаксиса, которые, по мнению Потебни, нераздельны. Господство синтаксиса над этимологией в таких языках, как, например, китайский, условно^[21].