Мужская истерия

Во второй половине XIX века истерия прочно утвердилась в качестве диагноза для некоторых психических расстройств. Хотя от первоначального анатомического объяснения истерии, так называемой блуждающей матки, к этому времени отказались. В сознании врачей диагноз по-прежнему ассоциировался с (гендерными стереотипами) женщин и женской сексуальностью^[5]. В 1866 году к истерии присоединился диагноз с очень похожим набором симптомов: железнодорожный позвоночник, нервное расстройство, вызванное наблюдением несчастных случаев, которые в большом количестве происходили на опасных железных дорогах того времени. Джон Эрик Эриксен, который первым поставил диагноз «железнодорожный позвоночник», категорически отвергал диагноз «истерия» у своих пациентов, утверждая, что ставить мужчинам диагноз «истерия» неразумно,

«Этот термин используется лишь для того, чтобы скрыть отсутствие точных сведений о реальном патологическом состоянии»^[5].

Герберт Пейдж, напротив, выступал в поддержку диагноза «истерия», считая то, что Эриксен назвал железнодорожным позвоночником, функциональным расстройством, которое было слишком похоже на истерию, чтобы оправдывать отдельный диагноз^[6]. В 1859 ситуация постепенно начала меняться. Поль Брике заметил, что

«мы мало видели истерии у мужчин, потому что не хотели её видеть»^[7],

а в период с 1875 по 1902 год теме мужской истерии было посвящено около трёхсот медицинских статей, а также десятки диссертаций^[7].

Статистическая работа 1880-х годов окончательно перевернула представление об истерии. В 1882 году Жан-Мартен Шарко сделал «радикальный» шаг, сославшись на оценку Брике, согласно которой заболеваемость истерией у мужчин по сравнению с женщинами составляет 1:20^[7], и добавил отделение для мужчин, страдающих истерией, в свою парижскую больницу Сальпетриер^[5]. Последующее немецкое исследование показало соотношение 1:10, Жорж Жиль де ла Туретт опубликовал оценку 1:2 или 1:3, и, наконец, Шарко и его ученик Пьер Мари провели исследование 704 случаев пациентов с симптомами истерии, обнаружив, что 525 из них были мужчинами^[7]. Вскоре французская армия заинтересовалась диагностикой и нервным состоянием своих солдат. Несмотря на то, что представление об истеричных солдатах противоречило националистическим и реваншистским идеям того времени, диагнозы истерии вскоре стали ставиться военными медиками^[7]. Мужская «травматическая истерия», по определению Шарко, была отличной от женской, поскольку была связана с травматическим шоком, а не с сексуальностью или эмоциональным расстройством, поэтому гендерные стереотипы всё ещё в какой-то степени работали в мышлении Шарко^[5]. Эта новая категория включала в себя то, что британские и американские врачи понимали под железнодорожным позвоночником^[6].

Из Парижа теории Шарко отправились на восток благодаря посетителям больницы Шарко: немцам Максу Нонне и Герману Оппенгейму, а также австрийцу Зигмунду Фрейду. Нонне изначально был настроен скептически, но в итоге стал сторонником диагноза «мужская истерия», когда имел дело с невротиками, вызванными Первой мировой войной. Оппенгейм, напротив, критически относился к теориям Шарко и стремился отличить «травматическую истерию» от «травматического невроза»^[5]; он и его коллега Томсен обнаружили, что симптомы в их случаях с «железнодорожным позвоночником» достаточно сильно отличались от того, что считалось симптомами истерии, по крайней мере, по степени тяжести^[6].

В 1886 году Фрейд выступил с докладом на тему мужской истерии перед Императорским обществом врачей в Вене^[6]. К этому моменту аудитория Фрейда признала частоту «классической» истерии у мужчин, но травматический вариант Шарко всё ещё вызывал споры и дискуссии среди современных врачей^[6]. В более поздних работах Фрейд отвергал различие Шарко между двумя типами истерии, утверждая, что травма является причиной истерии как у мужчин, так и у женщин, хотя он расширил определение травмы, включив в него подавленные воспоминания о сексуальном опыте, и считал, что восстановление травматических воспоминаний может вылечить истерию^[8]. Фрейд даже диагностировал истерию у себя и своего брата, но в конце концов отказался от своих попыток и вернулся к теории истерии как состояния женского организма^[9]. Его последователи также придерживались гендерного взгляда на истерию, связывая её с латентной гомосексуальностью и Эдиповым комплексом[8].

В Британии теории Шарко обрели иную окраску, когда было высказано предположение, что истерия у мужчин — это болезнь «латинской расы», к которой англосаксонские мужчины практически невосприимчивы. В Германии большинство медиков также отвергали идеи Шарко, а медицинские журналы распространяли статьи, в которых французские мужчины назывались более склонными к истерии, чем тевтоны,

«что в контексте того времени означало, что они слабее, менее мужественны и более подвержены дегенерации».

В 1889 году случай истерии у немецкого солдата дал французским врачам боеприпасы, необходимые для контратаки^[7]. Помимо французов и немцев, коренные жители различных отдалённых регионов, колониальное население, евреи и рабы до Гражданской войны были обвинены европейскими и белыми американскими врачами и антропологами в высоком уровне заболеваемости истерией^[7].

К концу столетия женская истерия всё чаще становилась анти-суфражистским термином в популярной прессе и подвергалась нападкам со стороны растущего феминизма, в то время как войны начала XX века привлекли новое внимание к мужскому варианту. Бурская и русско-японская войны вызывали истерические симптомы у ветеранов в таком количестве, что в 1907 году для описания их специфического состояния был введён термин «военный невроз». Для обозначения расстройств, наблюдавшихся у ветеранов Первой мировой войны, были придуманы дополнительные термины, такие как «снарядный шок» (придуманный Чарльзом Сэмюэлем Майерсом), а также во Франции. Ранние работы Шарко, тем временем, игнорировались, и врачи считали, что у страдающих снарядным шоком проявляются различные симптомы «женских, гомосексуальных или детских влечений»^[8].

Снарядный шок или военный невроз — это формы истерии, которые проявлялись у солдат во время войны, особенно Первой мировой. Симптомы, которые раньше считались соматическими, были рассмотрены в новом свете; дрожь, паралич, ночные кошмары, мутизм и апатия были объединены в психическое расстройство широкого спектра, известное как «военный невроз».

К 1916 году у 40 % пострадавших в районах боевых действий был диагностирован снарядный шок. Вследствие этого было создано ещё двадцать военных госпиталей специально для лечения таких больных. Физические и эмоциональные симптомы военного невроза варьируются в зависимости от воинского звания пострадавшего. Однако сексуальная импотенция, вызванная чувством беспомощности, была характерна для всех. Среди физических симптомов, проявлявшихся у офицеров низкого ранга, были следующие:

• паралич и хромота
• слепота
• глухота
• мутизм (наиболее частый симптом)
• контрактура конечностей
• рвота

Симптомы, проявляющиеся у офицеров, были более эмоциональными/психологическими по сравнению с солдатами:

• кошмары
• бессонница
• усталость
• головокружение и дезориентация
• панические атаки

Первая мировая война стала первым случаем, когда военный невроз и психические травмы стали широко распространены и сильно повлияли на солдат. Это можно объяснить особой формой ведения боевых действий — позиционной войной, которая была безличной и постоянно держала солдат в напряжении в ожидании следующей атаки. Эрик Лид пишет, что военный невроз был результатом разрушения прежних личных отношений солдата и его средств борьбы ((ведения боя)). Риверс рассматривал идею о том, что травмированные мужчины прибегали к невротическому поведению из-за потери привычного защитного механизма — физического рукопашного боя^[10].

Особенно трудно было офицерам соответствовать британским идеалам мужественности. От них ожидали безупречной одежды, постоянной мотивации и жажды вражеской крови, хотя они были так же напуганы и разочарованы, как и их солдаты^[11]. Неудивительно, что военные неврозы встречались у офицеров в четыре раза чаще, чем у рядовых солдат^[12].

Лечение также зависело от звания. Солдаты должны были проходить дисциплинарное и быстрое лечение, в то время как офицеры могли наслаждаться психотерапией.

Шарко родился в 1825 году и получил степень доктора медицины в Парижском университете в 1853 году. В 1860 году он был назначен доцентом медицины (адъюнкт-профессором медицины), а в 1862 году возглавил больничную службу в Сальпетриере^[13]. С 1878 по 1893 год Шарко опубликовал более шестидесяти случаев истерии у мальчиков и юношей. Он стремился разрушить стереотип о том, что истерия проявляется у богатых или гомосексуальных мужчин (гомосексуалистов), и настаивал на том, что она встречается и у работников физического труда. Он считал, что физические признаки и симптомы истерии одинаковы у обоих полов, но утверждал, что это состояние по-разному проявляется в сознании мужчин и женщин. Самым примечательным было то, что он не связывал сексуальные факторы с состоянием своих пациентов мужского пола. Таким образом, он мог диагностировать истерию у мужчин, поскольку держался в стороне от теоретически спорных вопросов, таких как сексуальность^[4].

Риверс был военным врачом в Королевском корпусе, первым англичанином, который поддержал работы Зигмунда Фрейда в области психоаналитической теории, а после войны стал основателем Британского психоаналитического общества. Он был сторонником «лечения разговорами». Лечение Риверса во многом опиралось на «лечение разговорами» Фрейда, поскольку он сосредоточился в первую очередь на обсуждении скрытых воспоминаний о травме и разборе ночных кошмаров о войне. Зигфрид Сассун пишет, что записывал свои сны, чтобы Риверс разобрал их. И Фрейд, и Риверс были едины в своём убеждении, что обращение к травматическим воспоминаниям — единственный способ добиться полного выздоровления^[14].

После драматического антивоенного заявления в мае 1917 года военная комиссия поставила Сассуну диагноз «военный невроз». Ему было предписано пройти лечение в военном госпитале Крейглокхарт, которым руководил Риверс^[10]. Трудно сказать, действительно ли Сассун страдал от военного невроза. Риверс диагностировал у него «сильный антивоенный комплекс», и таким образом Риверс попытался убедить Сассуна вернуться в бой, намекая, что пацифизм — это непатриотично. Общение Сассуна с Риверсом и его поэзия намекали на возможный гомоэротический элемент в отношениях между врачом и пациентом.

Крейглокхарт стал местом зарождения инноваций в психоаналитической терапии, о чём свидетельствуют работы Риверса. В отличие от других госпиталей того времени, в Крейглокхарте офицерам разрешалось заниматься такими терапевтическими увлечениями, как писательство, спорт и фотография. Больничный журнал «Hydra» был прекрасным источником информации о сознании офицеров более низкого ранга, врачей и медсестёр:

«На его страницах есть ряд увлекательных и откровенных карикатур, изображающих, среди прочего, травматические кошмары, от которых страдало большинство из тех, кто находился в госпитале».

Самое известное антивоенное стихотворение «Dulce et decorum est» была написана в госпитале в 1917 году известным поэтом и страдающим военным неврозом Уилфредом Оуэном^[15].

Медик канадского происхождения по имени Льюис Йилленд был активным сторонником дисциплинарного лечения военных неврозов. Во время войны он работал на площади Куин-сквер, и было установлено, что он и другие медики пытали пациентов, чтобы добиться выздоровления^[16]. Он был одним из первых британских врачей, применивших электрошоковую терапию, и подвергался за это резкой критике. По мнению Йилленда, пациенты были более восприимчивы к предположению, что они страдают от физиологических нарушений, которые потенциально могут быть устранены с помощью физического лечения, такого как фарадизм^[17].