Моя старшая сестра

• Надя (Надежда Георгиевна Резаева)
• Лида (Лидия Резаева)
• Ухов (Дмитрий Петрович)
• Кирилл (Кирилл Бобышев)
• Огородников (Игорь Степанович)
• Володя (Владимир Львович)
• Кузькин (режиссёр)
• Председатель приёмной комиссии
• Актриса (член комиссии)
• Поступающий (читающий Чацкого)
• Шура (жена Кирилла)
• Колдунья (Неля)
• Женщина (подруга Нади)
• Федя (ухажёр подсобницы)
• Девушка (подсобница, Нина)

Пьеса открывается сценой в скромной комнате двух сестёр — Нади и Лиды Резаевых. Наде около двадцати пяти лет, днём она работает учётчицей на стройке, а вечерами учится в строительном техникуме. Её младшая сестра Лида — девятиклассница, готовится к школьному диспуту. Обстановка домашняя: Лида пишет за столом, Надя одновременно вытирает посуду. Между сёстрами — тёплое, почти телепатическое понимание, выраженное в коротких репликах и даже свисте. Однако в этой идиллии чувствуется усталость и внутреннее напряжение^[5]. Сёстры являются сиротами, что вписывается в творчество А. Володина, во многих пьесах которого присутствует мотив сиротства^[6].

Занятия сестёр прерывает телефонный звонок — звонит Кирилл, одноклассник Лиды. Надя, исполняя роль строгой старшей сестры, просит перезвонить позже, но Лида настаивает на встрече. Вскоре появляется и сам Кирилл — умный, ироничный, склонный к эпатажу юноша. В разговоре с ним Лида зачитывает отрывок из своего доклада о счастье в труде, на что Кирилл провокационно спрашивает, счастлива ли она сама. Лида отвечает отрицательно, но оговаривается: «Но если бы я была негром в Америке?» Этот диалог сразу обозначает ключевую тему пьесы — поиск подлинного счастья и смысла в рамках предписанных обществом норм.

Появление дяди девочек, Дмитрия Петровича Ухова, вносит в беседу новый поворот. Ухов — человек старой закалки, инженер, вытащивший племянниц из детдома и считающий себя их благодетелем и главным воспитателем. Между ним и Кириллом вспыхивает идеологический спор. Кирилл с юношеским максимализмом заявляет, что Наташа Ростова из «Войны и мира» — «в сущности, самка», что вызывает возмущение Ухова. Надя пытается быть миротворцем, указывая, что Кирилл может судить героиню, но не способен её понять. Конфликт обостряется, и Кирилл, обидевшись на Надю, уходит. Ухов остаётся недоволен его «гиперболами» и «эффектами», предупреждая Лиду, что со временем такой человек будет вымещать свою неудовлетворённость на близких. Он с болью напоминает сёстрам, как три года разыскивал их по детдомам и «вложил в вас несколько лет жизни, немножко здоровья и кусок своей души». В ответ Надя даёт обещание, что стыдиться за них ему не придётся.

Эта относительно спокойная сцена резко обрывается с приходом Огородникова, женатого начальника Нади со стройки. Выясняется, что из-за фантазий и «шуток» Нади о его якобы ухаживаниях на него пожаловались в партком. Оказалось, что Надя, от скуки и внутренней неудовлетворённости, выдумала историю романа с ним и рассказала о ней подругам. Огородников требует, чтобы Надя немедленно всё объяснила его жене по телефону. В замешательстве, под давлением, она совершает тяжёлый, унизительный звонок, пытаясь убедить жену Огородникова, что всё это была «шутка». После ухода разгневанного Огородникова Ухов в ярости от поступка племянницы, называя её «умалишённой». Для него, человека порядка, такая спонтанная ложь необъяснима. Этот эпизод обнажает глубокое одиночество и тоску Нади, её подсознательное стремление вырваться из серой реальности в мир хоть и выдуманных, но ярких переживаний.

После этой неприятной истории сёстры возвращаются к главному — подготовке Лиды к поступлению в театральную студию. Надя, отбросив свои переживания, с энтузиазмом репетирует с сестрой. Она выступает в роли строгой, но любящей комиссии. Лида читает знаменитый отрывок из «Войны и мира» — сцену, где Наташа Ростова восхищается «прелестной ночью». В этом моменте раскрывается суть их отношений и мировоззрения Нади. Она объясняет сестре, что Наташа — именно та, кто умеет жить «вовсю», извлекать радость из самой жизни. Надя с жаром вспоминает их детдомовское прошлое в Омске, где театр был для них окном в чудо, спасением от будней. Для Нади искусство — не карьера, а высшее назначение — «давать людям радость». Она готова ради таланта сестры на всё, борясь с её сомнениями и страхами.

Кульминацией первого действия становится само поступление. На экзамене в студии Лида, несмотря на старания, читает стихотворение и прозу скованно и неуверенно. После её ухода Надя, пришедшая поддержать сестру, неожиданно оказывается в центре внимания. Режиссёр Кузькин узнаёт в ней когда-то талантливую участницу самодеятельности и, несмотря на возражения председателя комиссии, настаивает, чтобы и она что-нибудь прочла. Растерянная Надя, не помня ни стихов, ни басен, наизусть, с искренним, захлёстывающим её чувством, произносит страстный отрывок из статьи В. Г. Белинского о театре. Её неотёсанный, но мощный, идущий от сердца талант, её подлинная любовь к искусству производят на комиссию большое впечатление. Приёмная комиссия видит в ней «индивидуальность», но с сожалением отмечает её возраст — двадцать шесть лет. Парадоксальным образом в студию принимают не мечтательную Лиду, а её «непрофессиональную» старшую сестру.

Эта неожиданная победа становится серьёзным испытанием. Дома Ухов поначалу смеётся над абсурдностью ситуации: «Я не сдала, а Надя сдала, прямо комедия». Смех Нади сменяется слёзами — в ней просыпается осознание упущенной возможности, пробуждённого и тут же поставленного под сомнение дара. Ухов переходит от смеха к серьёзным доводам. Он уговаривает Надю отказаться от студии: она слишком взрослая, ей скоро тридцать, карьера актрисы ненадёжна, нужно доучиваться в техникуме и получать «настоящую» профессию. Он апеллирует к её чувству ответственности за Лиду, которая ещё не кончила школу, и к её долгу перед ним, вложившим в них столько сил. Под этим напором «благоразумных» аргументов, под грузом чувства вины и долга Надя отступает. Она молча садится за учебник по строительному делу. Её фраза «Нет, дядя Митя, к сожалению, вы правы» звучит как приговор её внезапно мелькнувшей мечте. Лида, видя её решение, садится напротив. Ухов тихо уходит, и сёстры остаются в позах, идентичных началу действия, но теперь между ними — горечь несостоявшегося чуда и тяжёлая, принятая в жертву «правильность» выбранного пути. Первое действие заканчивается на этой ноте вынужденного, трагикомического отречения от собственной судьбы.

Прошло два года. Обстоятельства жизни сестёр изменились: Лида теперь студентка института, а Надя, закончив техникум, работает техником-строителем. Однажды Лида лежит больная в постели (оказывается, из-за опасного похода, который организовал Кирилл), а Надя, в нарядном платье, готовится к приходу гостя — Володи, потенциального жениха, которого сосватал дядя Ухов.

В комнате появляется Кирилл. Между ним, Надей и Лидой происходит тяжёлый разговор о недавнем инциденте в походе, где из-за безрассудства Кирилла пострадали его товарищи. Надя обвиняет его в бездумном риске и отсутствии ответственности. В этот момент приходит Ухов и, услышав спор, требует, чтобы Кирилл навсегда оставил Лиду в покое. Под давлением Нади, которая напоминает Кириллу об его уважении к ней, и Ухова, юноша даёт слово «не подходить к вашей сестре на пушечный выстрел» и уходит. Лида в отчаянии, но Ухов и Надя убеждены, что поступают для её же блага.

Сразу после этого является тот самый Володя — застенчивый, неуверенный в себе инженер, сослуживец Ухова. Свидание получается нелепым и мучительным. Надя, чувствуя себя предметом «смотрин», ведёт себя скованно и неестественно. Разговор не клеится, общие темы не находятся. Чтобы разрядить обстановку, Ухов включает музыку и заставляет их танцевать, что только усиливает неловкость. Тогда Надя, будто сорвавшись, начинает вести себя вызывающе: расспрашивает Володю о зарплате, рассказывает о себе в формальном, почти деловом тоне, а затем начинает танцевать одна — танец, полный скрытой энергии и протеста. Этим она добивается своего — смущённый Володя уходит. Ухов в раздражении следует за ним.

В тишине оставшись наедине с Лидой, Надя чувствует стыд и неловкость за эту «дурацкую историю». Чтобы оправдаться перед сестрой, она погружается в страстные, ностальгические воспоминания об их детдомовской жизни в Омске. Она вспоминает, как там жили «как при коммунизме» — дружно, бескорыстно, с общими радостями и горестями, в ощущении, что они «дети всего народа». Этот монолог, полный тоски по утраченному миру искренней общности и высокой идеи, становится эмоциональной кульминацией финала первого действия. В нём звучит главный вопрос пьесы: «Неужели этого никогда больше не будет в нашей жизни? Неужели никогда!..»

Занавес закрывается над фигурой Нади, которая так и не нашла своего места между прошлым идеалом, прозаическим настоящим, навязанным ей дядей, и собственными глубинными, нереализованными порывами. Лида же остаётся лежать, слушая её, — жертва решений, принятых за неё старшими.

Второе действие переносит ещё на два года вперёд. Сёстры достигли внешнего благополучия: Лида — студентка-отличница, а Надя — техник-строитель. Их комната обустроена лучше, и Ухов, часто навещающий племянниц, с удовлетворением наблюдает за их успехами. Однако под этой оболочкой благополучия копятся напряжение и скрытые драмы.

Действие начинается с мирной сцены: Лида чертит, Надя читает «Робинзона Крузо», Ухов доволен. В разговоре выясняется, что Кирилл, которого все когда-то считали непутёвым, стал подающим надежды учёным — его работа будет напечатана в «Докладах Академии наук». Он женился, но Лида, кажется, знает об этой жене больше, чем говорит. Ухов, в хорошем настроении, возвращает Наде все деньги, которые она отдавала ему с зарплаты, называя это «приданым». Его трогательный монолог о том, что у него нет своих детей и он «полюбил вас», показывает искреннюю, хоть и тяжёлую, привязанность. Идиллию нарушает приход Кирилла. Ухов пытается удержать его, но Надя, раздражённая, выпроваживает дядю из комнаты, чтобы молодые люди остались наедине. Между Кириллом и Лидой происходит откровенный и тягостный разговор. Выясняется, что Кирилл, дав слово не видеться с Лидой, не смог его сдержать. Они снова вместе, но теперь он ведёт «двойную жизнь», обманывая свою жену Шуру. Он признаётся, что ненавидит себя за ложь, но разрывается между жалостью к жене и чувством к Лиде. Лида, несмотря на боль, пытается найти оправдание и утешение в том, что «нас двое». Сцена завершается их объятием в темноте.

Далее действие резко меняет тональность. Мы видим Надю в компании её прежних подруг со стройки — простых, весёлых, немного грубоватых женщин. Надя, тоскуя по прежней, простой жизни, устроила шумную попойку. За столом, с песнями и выпивкой, она пытается вернуть ощущение лёгкости и дружбы. Но веселье оборачивается горькой исповедью. Подруги спрашивают о её несбывшейся театральной судьбе, и Надя, много выпив, с болью вспоминает, как её приняли в студию, как она читала статью Белинского. Её монолог перерастает в почти истерическое желание всё вернуть: «А что, если пойти к ним и сказать: возьмите меня. Мне не надо денег, я так буду работать… Прямо бы в ноги им… только не гоните меня, только не отсылайте домой…» Этот крик души показывает, как глубоко она переживает свой вынужденный отказ от призвания.

Следующий эпизод показывает Надю спустя несколько месяцев. Она стоит в комнате и монотонно, как заклинание, повторяет одну и ту же фразу: «Доброе слово и кошке приятно». Это реплика из её первой, крошечной роли в театре, куда она всё-таки пришла, но уже не как студентка, а как участница самодеятельности или стажёр. Ухов, сидящий в углу, с сарказмом и раздражением комментирует её занятия. Он снова читает нотации о «веке техники», о том, что в театре ей дают лишь незначительные роли и что она живёт в мире иллюзий. Параллельно выясняется, что Лида продолжает тайком встречаться с Кириллом. Ухов требует от Нади положить этому конец, запретить Кириллу приходить в дом. В этот момент происходит неожиданный визит. В комнату входит Шура — жена Кирилла. Она молодая, весёлая, говорливая учительница с больным сердцем. Шура, делая вид, что случайно зашла за мужем (якобы у неё билеты в филармонию), на самом тонком уровне даёт понять, что всё знает. Она рассказывает притчу о Тамерлане, который по тому, плачут осаждённые или смеются, определял, есть ли у них ещё ресурсы. Эта притча — болезненный намёк на её собственную ситуацию. Шура ведёт себя с достоинством и добротой, не упрекая никого, а лишь демонстрируя свою усталость и незащищённость. Её уход — это акт тихого самоустранения.

После её ухода возвращаются Лида и Кирилл. Надя требует, чтобы Кирилл догнал Шуру, но он остаётся. Между сёстрами вспыхивает жестокий конфликт. Лида отказывается разрывать отношения, заявляя, что будет жить по-своему. Она бросает Наде в лицо горькую правду: «Ты хотела прожить тихо и скромно и чтобы я тоже прожила тихо и скромно?.. Ты рассуждаешь здравым смыслом. Правда, не своим, а дядиным. Но, как видишь, мне это не принесло счастья. Может быть, тебе принесло?.. Если бы тебе было двадцать лет, смазливая мордочка, можно было бы как-нибудь проехать. А если этого нет? Доброе слово и кошке приятно? Это твой идеал?» В ответ на эту жестокую, но справедливую тираду Надя, не помня себя от злости и боли, бьёт Лиду. Это единственная физическая вспышка насилия в пьесе. Лида уходит. Надя, в полном отчаянии, падает на кровать, повторяя: «Что делать? Ну что делать?»

Время проходит, сёстры мирятся. Мы видим их за чтением роли — Надя репетирует, Лида помогает. Входит Неля (Колдунья) — одна из подруг со стройки. Она рассказывает, что была в театре и видела Надю в её маленькой роли. Её простой, искренний восторг («Когда ты сказала: „Доброе слово и кошке приятно“,… у меня из глаз полились слёзы») — это, возможно, единственное подлинное признание Надиного таланта в пьесе. В разговоре с ней Надя признаётся в своём творческом кризисе и чувстве, что жизнь уходит: «Раньше я была другая… Теперь я не смотрю на окна, мне некогда. А жизнь бежит себе, каждый день новая. Танцуют по-новому, целуются по-новому…»

Финал действия переносит нас в будущее, которое стало настоящим. Надя добилась успеха. Она — известная актриса, о ней пишут в газетах и журналах («Смена», «Огонёк»), ей звонят коллеги. Ухов, теперь уже не ментор, а почти что импресарио, с гордостью перечисляет её достижения, хлопочет о квартире, строит планы. Он вспоминает, как взял двух худеньких девочек из детдома, «мог ли я думать, что вас ждёт такая судьба?» В этот момент появляется Володя — тот самый застенчивый жених. Он пришёл, чтобы попытаться снова, теперь уже на равных, поговорить с Надей, объяснить свою былую неуверенность. Но Ухов, видя в нём помеху новой, звёздной жизни племянницы, грубо обрывает его.

Сразу после этого возвращается Лида. Её визит к Кириллу домой стал переломным. Она поняла, что у него был не просто брак, а настоящий дом, семья, которая за годы стала ему нужна. Она почувствовала себя в его комнате чужой и приняла мужественное, взрослое решение: уйти, чтобы он мог вернуть Шуру. «Пускай берёт отпуск за свой счёт, едет за женой и привезёт её обратно». Ухов, потрясённый этим новым поворотом, не может понять «логики» сестёр: столько лет страданий, и вот когда всё можно узаконить — она отказывается. Он вновь пытается навязать свою логику, но Надя его останавливает. Её финальная фраза в пьесе звучит как своего рода манифест: «Мы ни за что не будем жить по-вашему. Это исключено. Мы никогда не будем жить по-вашему. Лучше уж совсем не жить!..» Ухов, поняв, что ему их не переломить, уходит. В финале остаются две сестры. Лида сидит, погружённая в свои мысли, а Надя, глядя на неё, тихо говорит: «Лида, я знаю, тебе трудно. Я… уважаю тебя». Занавес закрывается над ними. Пьеса завершается не громкой победой и не счастливым концом, а тихим, трагическим достоинством. Сёстры, пройдя через жертвы, ошибки и мучительные компромиссы, наконец нашли в себе силы жить по своей собственной, пусть и трудной, правде. Надя, став актрисой, обрела голос, а Лида, отказавшись от недоступного счастья, — внутреннюю свободу. Их бунт против «практического» мира Ухова состоялся.