Кибернетическая антропология

Термин киборг был впервые предложен в 1960 году в статье, посвящённой вопросам космических исследований, и является сокращением от «кибернетический организм». Киборг традиционно определяется как система, включающая органические и неорганические элементы. В узком смысле киборгами называют людей с механическими протезами, такими как кардиостимуляторы, инсулиновые помпы или бионические конечности, а также с устройствами, расширяющими физические возможности человека^[21]. В более широком понимании любые взаимодействия человека с технологиями могут считаться проявлением киборгизации. Большинство кибер-антропологов придерживаются этой широкой трактовки, а Эмбер Кейс вообще утверждает, что все современные люди фактически уже являются киборгами, поскольку их повседневная жизнь и личность неотделимы от технологий^[5]. В «Манифесте киборга» Харауэй утверждается, что такие технологии, как виртуальные аватары, искусственное оплодотворение, хирургическая смена пола и искусственный интеллект, способны сделать дихотомии пола и гендера неактуальными или даже несуществующими. По мнению Харауэй, иные человеческие различия (например, между жизнью и смертью, человеком и машиной, виртуальным и реальным) могут также исчезнуть с развитием кибернетических технологий^[1].

Цифровая антропология изучает, как цифровые технологии изменяют образ жизни людей, методы проведения этнографических исследований и, в меньшей степени, как цифровые технологии используются самими антропологами^[22]. В отличие от этого, кибер-антропология охватывает и такие дисциплины, как генетика и нанотехнологии, которые не являются исключительно цифровыми. Термины «кибернетика» и «информатика» более точно отражают диапазон исследований, связанных с киборгами, нежели только «цифровой».

Со временем термин «цифровая антропология» стал использоваться чаще, вобрав в себя наследие кибер-антропологии. Ещё в 2018 году Мириам Аураг отмечала, что «кибер-антропология» является одним из ранних терминов, который теперь входит в более широкое понятие «цифровая антропология». К 2024 году исследователи констатировали, что область всё ещё находится в стадии институционализации, о чём свидетельствует разнообразие смежных терминов: «киберэтнография», «цифровая этнография» и другие^[23]. В современной научной литературе понятия «кибернетическая антропология» и «цифровая антропология» часто рассматриваются как близкие или взаимозаменяемые, при этом последний используется как более общее обозначение для изучения антропологических аспектов цифровых технологий^[24].

Вопросы субъективности, агента, акторов и структур всегда были центральными для социальной и культурной антропологии. В кибер-антропологии особенно важен вопрос: что именно является актором или субъектом в кибернетической системе? Это может быть сама технология (например, интернет), технокультура (Кремниевая долина), государственное регулирование (сетевой нейтралитет), конкретные новаторы (Стив Джобс) либо их комбинация. Одни учёные считают, что агентностью обладают только люди, а технология — это объект; другие настаивают на том, что культура полностью обусловлена материальными и технологическими условиями. Теория акторно-сетей (ANT), предложенная Брюно Латуром, служит инструментом анализа взаимосвязей между этими элементами. Латур утверждает, что акторы и объекты их воздействия — части обширных сетей, в которых реализуются обратные связи и взаимное влияние. И человек, и технология способны трансформировать друг друга^[25]. ANT наилучшим образом отражает подход кибер-антропологии к отношению между людьми и технологиями^[26]. Аналогичные идеи развивает Уэллс, обращая внимание на сетевые формы политического выражения — например, движение Пиратская партия и философию свободного программного обеспечения, появившиеся на фоне повсеместного распространения информационных технологий^[6]. В современных исследованиях, применяющих теорию акторно-сетей к анализу генеративного искусственного интеллекта и автономных систем, ИИ признаётся самостоятельным актантом, а не просто пассивным инструментом. Это актуализирует проблему размытия ответственности в автономных сетях (концепция Р. Спарроу): поскольку решения принимаются коллективно множеством человеческих и нечеловеческих узлов, ответственность не может быть приписана одному человеку. В результате роль человека переопределяется — он становится «этическим архитектором», чья задача заключается в контроле взаимодействия в сети и обеспечении баланса ценностей^[27].

Исследователи, такие как Кэтлин Ричардсон, проводили этнографические исследования процессов создания и взаимодействия людей с искусственным интеллектом^[28]. Недавно аспирант Калифорнийского университета в Беркли Стюарт Гейгер высказал предположение, что роботы способны формировать собственную культуру, которую можно исследовать с помощью этнографических методов. Тем не менее, многие антропологи относятся к этому скептически, поскольку культура, по их мнению, присуща только живым существам, а этнография ограничена изучением человека^[29].

В 2020-х годах антропологическое осмысление ИИ получило дальнейшее развитие, особенно в контексте генеративных технологий. В статье А. И. Лойко, опубликованной в 2024 году, рассматривается конвергенция генеративного дизайна и кибернетической антропологии ИИ. В работе анализируется, как появление «синтетических людей» (например, продвинутых чат-ботов и цифровых ассистентов) трансформирует творческие профессии и коммуникационные практики, а также ставит вопросы о будущем занятости и авторском праве. Необходимость гуманитарного осмысления роли роботов и ИИ также подчёркивается в публикациях 2025 года, например, в «Сибирском антропологическом журнале», где рассматриваются вопросы антропотехнического симбиоза^[30].

Исследования взаимодействия с генеративным ИИ также выявляют новые механизмы антропоморфизма и их социальные последствия. В частности, ликоугрожающий стиль общения (например, резкость или сарказм) повышает воспринимаемую «человекообразность» ИИ, но при этом ведёт к диссоциации: пользователи наделяют бота человеческими чертами, парадоксально снижая оценку его агентности и разумности. Кроме того, коммуникативный контекст трансформирует традиционные фреймы социального взаимодействия: социально-эмоциональные требования задачи усиливают антропоморфизацию, тогда как в рекомендательных задачах пользователи предпочитают объективность машины^[31]..

В самом общем виде антропология определяется как наука о человеке^[32]. Однако киборги по определению выходят за рамки органического человеческого существа, а потому дальнейшее развитие технологий ставит под вопрос необходимость дисциплины, ориентированной исключительно на человека. Перспектива постгуманных форм существования ставит под сомнение основные принципы классической антропологии.

Социолог технологий Зейнеп Тюфекчи утверждает, что любое символическое выражение человека вне его физического тела, даже древнейшие наскальные рисунки, можно считать «постгуманным». Это означает, что человеческое и постгуманное всегда сосуществовали, а антропология неизменно занимается обоими явлениями^[33]. Нил Л. Уайтхед и Майкл Уэш отмечают, что опасения по поводу вытеснения «человека» из антропологии игнорируют longue durée занятий дисциплины нечеловеческим (духи, демоны) и социально маргинализированными группами^[33]. В свою очередь, Уэллс, отталкиваясь от эволюционной перспективы, подчёркивает, что использование орудий и символики с технологическим содержанием было типичным и для прежних эпох, а ценности, связанные с технологическим развитием, стали неотъемлемой частью человеческого бытия и различных культур^[6].

В современном академическом дискурсе субъект рассматривается как распределённая гибридная сущность, а агентность распределяется между людьми и нечеловеческими акторами, что размывает традиционные границы между природой и культурой^[34].^[35].