Голод в России (1891—1892)

С осени 1890 года на обширной части Российской империи установилась аномальная погода. Зима пришла рано, была суровой, но малоснежной. Весна оказалась аномально сухой, а с апреля по август установилась жаркая засуха, уничтожившая и озимые, и яровые посевы. К концу июня масштаб надвигающегося неурожая стал очевиден.

Урожай 1891 года по России в целом оказался на 26 % ниже среднего значения за предшествующее десятилетие и составил 4,5 ц/га. Зона бедствия имела чёткие географические границы: засуха охватила полосу от северо-востока Европейской России (Пермь, Вятка, Уфа) через Среднее Поволжье (Саратов, Самара) до южного Черноземья (Тамбов, Воронеж). Серьёзно пострадавшими были признаны 17 губерний (Воронежская, Вятская, Казанская, Нижегородская, Оренбургская, Орловская, Пензенская, Пермская, Рязанская, Самарская, Саратовская, Симбирская, Тамбовская, Тобольская [только 7 округов], Тульская, Уфимская, Херсонская) с населением 30,5 млн человек; продовольственная помощь оказывалась также в шести менее пострадавших губерниях с населением 6,3 млн человек^[1].

В наиболее поражённых уездах урожай погиб практически полностью. В Воронежской губернии на душу населения было собрано 2,1 пуда зерновых, в Казанской — 3,8 пуда, при минимальной потребности в 13 пудов на питание и засев^[2]. По расчётам В. М. Обухова, валовый сбор зерновых с десятины в 1891 году оказался на 29 % ниже многолетней нормы — самый низкий показатель за 32 года наблюдений; при этом 1889 и 1892 годы тоже были неурожайными, что лишило крестьян возможности создать запасы между кризисами^[3]. По оценкам П. Н. Першина, доля сельского населения, проживавшего в охваченных неурожаем местностях, составляла в 1891 году 59,6 % от общей численности сельских жителей Европейской России^[4]. Существенная часть населения не имела ни продовольственных запасов, ни возможности найти сезонную работу — ситуация с занятостью в зоне неурожая резко ухудшилась, поскольку доходы помещичьих хозяйств упали одновременно с крестьянскими.

По российскому законодательству борьба с последствиями неурожаев возлагалась на систему хлебозапасных магазинов и продовольственных капиталов, управлявшихся сельскими и волостными обществами. К 1891 году эта система оказалась фактически недееспособной: в пострадавших губерниях налицо имелось лишь около 14 % от требуемого законом запаса хлеба в общественных магазинах^[5]. Не имея над собой действенного контроля, крестьянские общества к неурожайному году почти полностью истратили накопленные резервы.

Подсчёт потерь от голода 1891—1892 годов затруднён по нескольким причинам. Различение смерти от голода и от болезни на основании имеющихся материалов практически невозможно: статистика Медицинского департамента МВД собиралась по данным земских врачей (регистрировавших далеко не все случаи) и крестьянских должностных лиц (не обладавших врачебной квалификацией).

Общее увеличение смертности в зоне неурожая в 1891—1892 годах большинство исследователей оценивает в 400—500 тыс. человек^[6][7]. Оценки, достигающие 650 тыс. человек, как правило, учитывают сверхсмертность от холерной эпидемии^[4]. По наблюдению А. Г. Рашина, в 1892 году смертность в 18 губерниях Российской империи превысила рождаемость; из 516 городов Европейской России в 207 городах абсолютное число умерших превышало число родившихся^[8]. Смертность 1892 года составляла 42,1 ‰ — наивысший показатель за все 43 года статистических наблюдений (1871—1913 годов); повышение смертности и снижение рождаемости отмечались по всем губерниям^[9]. Б. Ц. Урланис особо указывал на резкий рост доли смертей детей в возрасте до года: причинами служили не только недоедание, но и низкий уровень санитарной культуры, тяжёлый труд беременных женщин и недостаток медицинской помощи^[7].

Масштаб бедствия в разных уездах значительно различался. В наиболее поражённых районах Самарской, Воронежской и Казанской губерний не только не было хлеба для питания, но и не оставалось семенного зерна для ярового сева. В уездах второго пояса — в Рязанской, Тульской, Нижегородской губерниях — положение было тяжёлым, однако не катастрофическим: часть крестьян располагала небольшими запасами или могла найти временную работу.

Помимо нехватки продовольствия, крестьянские хозяйства тяжело страдали от невозможности прокормить скот. Неурожай зерновых означал одновременно и неурожай фуражного овса, и нехватку соломы. Крестьяне нередко кормили животных до последнего, а затем были вынуждены резать уже истощённый скот в начале весны, зря истратив кормовые запасы.

Одним из первых мероприятий правительства стал поэтапный запрет на экспорт зерновых. С 15 августа 1891 года был запрещён вывоз ржи, ржаной муки и отрубей; с 16 октября — всех остальных хлебов и продуктов из них, кроме пшеницы; с 3 ноября запрет распространился и на пшеницу с продуктами из неё. Запреты снимались постепенно: с 7 февраля 1892 года был разрешён вывоз в Норвегию, с 30 апреля — кукурузы и овса, с 4 июня — большинства хлебов; окончательно все ограничения сняты 7 августа 1892 года^[10]. Одновременно с 26 июля 1891 года были введены льготные тарифы на перевозку продовольствия по железным дорогам; бесплатно перевозился груз, собранный на пожертвованные средства. За весь период кризиса по льготным тарифам было перевезено около 1,43 млн тонн хлеба.

Параллельно правительство разработало программу общественных работ для трудоспособного населения голодающих губерний, ассигновав на эти цели около 10 млн рублей.

Исполнение продовольственной кампании на местах легло главным образом на земские учреждения. Губернские и уездные земские управы составляли списки нуждающихся, организовывали закупки зерна, нанимали попечителей и распределяли ссуды. При этом земства оказались не готовы к операции такого масштаба: у них не хватало персонала, транспортных средств и финансовых инструментов. Земства, стремясь оперативно закупить зерно, нередко конкурировали между собой на оптовом рынке, взвинчивая цены и записывая за крестьянами ссуды по завышенным ценам. По описанию А. М. Анфимова, «земства, конкурируя друг с другом, взвинтили цены на хлеб, записав за крестьянами ссуды по этим повышенным ценам. Долги крестьян выросли до невероятных по тем временам сумм»^[9].

Несмотря на эти недостатки, земская система сыграла незаменимую роль: без неё правительство не располагало инфраструктурой для оказания помощи миллионам людей одновременно. А. М. Анфимов, анализируя причины самого кризиса, указывал, что созданная для решения продовольственного вопроса система государственных и общественных запасов была неэффективна и не могла решить проблему периодических неурожаев, тогда как чрезмерная налоговая нагрузка (прямая и косвенная) истощала материальные ресурсы крестьянских хозяйств^[11]. Кризис 1891—1892 годов стал важным уроком как для земств, так и для центральной администрации, и дал импульс реформе продовольственного законодательства.

Основным инструментом помощи голодающим стала продовольственная ссуда зерном. Государство централизованно финансировало закупки зерна губернскими земствами; зерно ссужалось сельским обществам, которые выдавали его нуждающимся. Стандартный размер ссуды составлял 30 фунтов (12,3 кг) зерна на едока в месяц, что примерно соответствует принятому впоследствии минимальному продовольственному нормативу в 12 пудов в год на едока^[9]. Ссуды выдавались как на питание (63,9 % зерна), так и на засев полей (36,1 %)^[12].

Максимальное число получателей ссуд — между 11,1 и 11,8 млн человек — было достигнуто в марте — июне 1892 года. Из около 37 млн жителей зоны бедствия ссуды получали в пиковые месяцы около 39 % населения; в наиболее пострадавших уездах доля получателей доходила до 70 %. Всего за кампанию крестьяне получили в ссуду около 109 млн пудов зерна и 4,9 млн рублей.

Суммарные расходы казны на продовольственную кампанию составили около 146 млн рублей — значительно больше, чем в любой из предшествующих неурожайных годов^[5].

18 ноября 1891 года был создан «Особый комитет наследника цесаревича Николая Александровича» — официальное учреждение при Министерстве внутренних дел, призванное аккумулировать пожертвования и координировать благотворительную помощь. Комитет, действовавший до марта 1893 года, собрал и распределил 4,5 млн рублей пожертвований. В январе 1892 года в 14 губерниях были созданы единые губернские благотворительные комитеты.

Страдания голодающих вызвали широкое сочувствие образованного общества. В деревню устремились добровольцы — местные помещики, священники, врачи, представители городской интеллигенции. Перегруженные земские чиновники приветствовали их появление: добровольцам присваивался статус «попечителя» и передавалась часть ответственности за проверку списков получателей ссуд. Институт попечительства обеспечил практическое взаимодействие государственного аппарата и гражданских добровольцев в масштабах, не имевших прецедента в истории российской благотворительности.

Наиболее эффективной формой общественной помощи оказались бесплатные столовые. В отличие от казённой ссуды, воспринимавшейся крестьянами как государственная обязанность, столовые воспринимались как подлинная добровольная помощь и вызывали благодарность. Крестьяне, скрывавшие запасы продовольствия, чтобы не попасть в ревизию при выдаче ссуды, в столовые за бесплатной едой не приходили. Здоровые мужчины избегали столовых до последней крайности, тогда как дети, старики и женщины питались там регулярно. Наиболее масштабную сеть столовых в Рязанской и Тульской губерниях развернул Л. Н. Толстой, организовавший 246 столовых и 124 детских приюта^[13].

Голод в России вызвал широкий международный отклик. Начиная с декабря 1891 года в нескольких штатах США (Миннесота, Небраска, Айова, Пенсильвания) по инициативе губернаторов были созданы комитеты помощи голодающим. В январе 1892 года заработал Национальный комитет помощи российским голодающим, объединивший усилия разрозненных организаций. Кампания охватила широкие слои американского общества, Красный Крест, религиозные сообщества. По оценке В. И. Журавлевой, общий объём американской помощи составил от 1 до 1,6 млн долларов, что позволяло прокормить около 800 тыс. человек в течение месяца; при этом помощь выглядела «каплей в море» на фоне затрат российского правительства^[13]. В Великобритании кампанию поддерживали прежде всего религиозные сообщества — в частности, квакеры.

До октября — ноября 1891 года цензура запрещала открыто писать о «голоде», предписывая употреблять слово «неурожай». Официальная позиция состояла в том, что государство справляется с кризисом своими силами и призывы к благотворительности не нужны. Это противоречие оборачивалось обратным эффектом: в отсутствие достоверной информации общество наполнялось слухами, нередко преувеличивавшими масштаб катастрофы^[14]. Когда в конце октября 1891 года запрет был снят, газеты с трудом успевали удовлетворить спрос на репортажи из голодающих губерний.

Параллельно цензура запрещала публичные сборы пожертвований без специального разрешения полиции. Доброжелательно настроенные чиновники часто закрывали глаза на нарушения, однако в ряде губерний активисты привлекались к административной ответственности за деятельность без надлежащего оформления^[15].

Голод 1891—1892 годов и правительственная политика его преодоления вызвали острую общественную критику. Наиболее известным выражением этой критики стала статья Л. Н. Толстого «О голоде» (1891): писатель описывал системные причины крестьянского обнищания и призывал общество к непосредственному участию в помощи голодающим. Широкое участие в благотворительной кампании принял А. П. Чехов, активно публиковавшийся в прессе по вопросу голода и занимавшийся организацией помощи в Серпуховском уезде.

Деятельность добровольцев нередко наталкивалась на формальные ограничения со стороны местных властей: отдельные благотворительные акции требовали согласования, а часть попечителей высылалась за нарушение установленного порядка. По оценке Н. П. Соколова, голод 1891—1892 годов можно сопоставить «по значению и размерам с поражением в Крымской войне»: годы продовольственного кризиса дали мощный толчок процессам, предшествующим созданию политических партий. Именно тогда на базе благотворительных организаций состоялись первые систематические совещания земских деятелей и городской интеллигенции, завязались связи, имевшие большое значение для последующего развития земского движения^[16].

Одной из наиболее характерных мер государственной помощи, принятых в ходе кризиса, стала организация общественных работ. 18 декабря 1891 года открылось первое заседание Особого совещания об общественных работах, в которое вошли министр внутренних дел И. Н. Дурново, министр финансов И. А. Вышнеградский и государственный контролёр Т. И. Филиппов. Общее руководство работами было возложено на генерал-лейтенанта М. Н. Анненкова.

Особое совещание определило перечень предполагаемых работ: лесные (разработка до 25 тыс. десятин казённого леса), строительные (постройка 55 элеваторов и зернохранилищ, церквей и школ), земляные (благоустройство городов), дорожные (устройство шоссе в Казанской, Самарской, Тамбовской и Воронежской губерниях), работы по обводнению и кустарное производство^[17]. Параллельно министр внутренних дел разослал циркуляр губернаторам 45 губерний с предложением провести продовольственные совещания, на которых обсуждались бы виды и способы организации работ^[18].

Практическое осуществление значительно расходилось с первоначальными планами. Работы разворачивались медленно и нередко в стороне от голодающих районов. Строительные работы в итоге дали 43 вместо 55 запланированных элеваторов и зернохранилищ, причём стоимость работ превысила ассигнования на 438 тыс. рублей. Лесная операция — крупнейшая по финансовому объёму — принесла рабочим лишь 1,6 млн рублей вместо расчётных 3,5 млн: к работам нередко привлекалось опытное местное население неголодающих губерний, а заготовленный лес частично портился из-за нарушений технологии. Наиболее полезными для крестьян оказались работы по обводнению в бассейне Дона и на реке Иргиз (Самарская губерния): по Тульской губернии поступили просьбы о копке 434 прудов, причём крестьяне предлагали возместить затраченный капитал^[19].

По заключению Ликвидационной комиссии, проверившей деятельность Управления, оно допустило перерасход в 4 млн рублей, не завершив при этом большинство капитальных сооружений; ряд работ производился в местностях и в объёмах, не предусмотренных Особым совещанием; выручка от продажи лесных материалов расходовалась на продолжение работ вместо внесения в доход казны^[20]. В 1893 году деятельность Управления была прекращена; для ликвидации дел образована Временная комиссия под председательством Н. А. Неклюдова. За период с 1892 по июнь 1894 года на работах было задействовано около 88 тыс. человек; их заработок составил лишь 39 % от суммы расхода (14,1 млн рублей), а наиболее востребованными работы оказались в Орловской, Пензенской, Нижегородской, Самарской и Рязанской губерниях^[21].

Продовольственная кампания 1891—1892 годов стала крупнейшим испытанием для государственной системы помощи населению за весь XIX век. Казначейство потратило около 146 млн рублей — в несколько раз больше, чем в любой из предшествующих кризисов. Вместе с тем кризис выявил недостатки существовавшей системы продовольственного обеспечения и обозначил пределы возможностей местного самоуправления в чрезвычайных ситуациях.

Реакцией правительства на слабости продовольственной кампании стала реформа законодательства. 18 февраля 1893 года Александр III учредил Особую комиссию по пересмотру продовольственного Устава; результатом её работы стало появление «Временных правил по обеспечению продовольственных потребностей сельских обывателей», утверждённых Николаем II 12 июня 1900 года^[22]. По оценке Г. Е. Корнилова, эти меры способствовали созданию более действенной системы помощи населению в случае неурожая, хотя периодические голодовки продолжали повторяться вплоть до начала XX века^[22].

Голод 1891—1892 годов оказал заметное влияние на российское общество: благотворительное движение способствовало консолидации земского самоуправления и расширению практики коллективных гражданских действий.