Гамартия

Первым систематическим истолкованием аристотелевского понятия принято считать «Поэтику» итало-французского гуманиста Юлия Цезаря Скалигера (1561), где др.-греч. ἁμαρτία была последовательно переведена в регистр моральной теологии и отождествлена с «трагической виной» персонажа^[5]. Именно эта ренессансная переработка определила доминирующую традицию, которая через Лессинга, Шиллера и немецкую классическую эстетику сохранялась вплоть до XX века. Гегель в «Лекциях по эстетике» (1835—1838) переосмыслил трагическую коллизию как столкновение равно обоснованных нравственных начал, что фактически отодвигало личную ошибку (гамартию) на периферию трагического; при этом немецкая традиция сохранила термин нем. tragische Schuld («трагическая вина»), предполагающий ответственность героя за исход^[6].

В XIX — начале XX века британская классическая филология закрепила понятие tragic flaw как стандартный английский эквивалент, сросшийся с анализом шекспировских трагедий. Перевод «Поэтики» С. Г. Батчера (1895) допускал одновременно и «единую великую ошибку» (англ. a single great error), и «единый великий недостаток характера» (англ. a single great defect in character), что породило устойчивую двусмысленность в английской традиции^[7]. В этом ключе гамартия понималась применительно к Шекспиру — ревность Отелло, нерешительность Гамлета, гордость Лира — как принцип, объясняющий трагедию через моральную несостоятельность героя.

Поворотным моментом в академической дискуссии стала монография нидерландского классициста Я. М. Бремера Hamartia. Tragic Error in the Poetics of Aristotle and in Greek Tragedy (1969). Бремер детально исследовал семантику слов группы др.-греч. ἁμαρτία во всём корпусе аристотелевских текстов и показал, что Аристотель практически никогда не употребляет их для обозначения морально дурного поступка, но лишь ошибочного^[8]. Бремер заключил, что выражение др.-греч. δι' ἁμαρτίαν τινά в «Поэтике» 13 может означать исключительно непреднамеренную, невольную ошибку — неожиданный результат действия, благого по замыслу. С этой точки зрения гамартия — это прежде всего интеллектуальный просчёт, заблуждение в фактических обстоятельствах (англ. mistake of fact), а не порок воли.

Аналогичную позицию отстаивал А. Ф. Лосев в «Истории античной эстетики» (т. 4, 1975), констатировавший, что Аристотель «лишь в редчайших случаях употребляет эти слова в значении „совершить преступление“» и что выбор между морализирующим и «имморалистическим» толкованием трагической ошибки «зависит от намерений, настроений и вкусов читателей „Поэтики“»^[9]. М. Л. Гаспаров, переводивший «Поэтику» для академического издания 1978 года, передал термин как «ошибку» — не «вину» и не «порок», — закрепив нейтральный вариант в русскоязычной традиции^[10].

В 1975 году Т. К. У. Стинтон в статье «Hamartia in Aristotle and Greek Tragedy» оспорил то, что он сам назвал «новой ортодоксией» Бремера^[11]. По Стинтону, гамартия в «Поэтике» имеет «спектральный» диапазон значений — от незнания факта на одном конце до нравственного изъяна на другом — и современная ортодоксия, ограничивающая термин только фактическим заблуждением, так же неоправданно сужает аристотелевский смысл, как это делала морализующая традиция. Эта позиция в значительной мере разделяется современным академическим консенсусом.

М. Хит в работе «Aristotle on the Best Kind of Tragic Plot» (1996) занял позицию, ближе примыкающую к Бремеру: он настаивает, что фраза Аристотеля др.-греч. δι' ἁμαρτίαν τινά недвусмысленно противопоставлена др.-греч. μοχθηρία («порочности»), что не оставляет места для моральной трактовки^[12]. Компромиссную трактовку предложила Деметра Мора в статье «The Beauty of Failure: Hamartia in Aristotle’s Poetics» (2022): гамартия «значима» не потому, что представляет собой серьёзный нравственный изъян, а потому, что является «судьбоносной» — влечёт за собой разрушительные последствия^[13].

В архаическом религиозно-мифологическом мышлении главной причиной трагической гибели выступала др.-греч. ὕβρις — дерзостная самонадеянность, нарушение человеком отведённых ему богами пределов. др.-греч. Ὕβρις влечёт др.-греч. ἄτη («ослепление», «помрачение ума», посланное богами), которая в свою очередь предрешает др.-греч. νέμεσις («возмездие»). Аристотель в «Поэтике» не отрицает этой схемы, но смещает в ней акценты: в центре его теории оказывается не религиозное преступление, а интеллектуально-волевой просчёт, и причина гибели героя переносится из сферы теологии в сферу поэтического правдоподобия. Тем самым гамартия в аристотелевском понимании оказывается десакрализованным коррелятом хюбриса: если хюбрис есть богопротивная гордость, то гамартия — человеческий просчёт, способный вызвать сострадание^[9].

др.-греч. Ἄτη — «ослепление», понятие, широко представленное у Эсхила и Гомера, — обозначает роковое помрачение рассудка, насылаемое богами на чрезмерно возвысившегося человека. Гамартия и ата нередко функционируют совместно: ата выступает как внешняя (сверхъестественная) причина, а гамартия — как её субъективное проявление в конкретном ошибочном решении^[14]. Р. Д. Доу полагал, что применительно к трагедии Эдипа гамартия «столь же предопределена, сколь отцеубийство и кровосмешение», представляя собой «вынужденную ошибку» (англ. forced error), предначертанную богами с рождения героя; художественно она создаёт лишь «иллюзию свободного выбора»^[15]. Бремер и Стинтон, напротив, настаивали, что гамартия в «Поэтике» рассматривается с точки зрения конструкции фабулы, а не метафизики судьбы — то есть вопрос о принципиальной возможности «свободной» трагической ошибки в рамках сюжета о неотвратимом роке выводится за пределы самой Аристотелевой постановки.

Особую роль в трагическом действии гамартия играет в сочетании с анагноризисом (др.-греч. ἀναγνώρισις) — переходом от незнания к знанию. Аристотель считает наилучшим тот тип трагедии, в которой герой сам — в ходе катастрофы — приходит к осознанию собственной ошибки. Именно это осознание производит наиболее острый катартический эффект: зритель видит, как человек, совершивший непреднамеренный роковой просчёт, обретает знание ценой невосполнимой утраты^[4].

«Царь Эдип» Софокла является хрестоматийным примером гамартии — именно его Аристотель называет в «Поэтике» как образцовую трагедию. Гамартия Эдипа многослойна: его непосредственный просчёт — убийство Лая на перекрёстке дорог и женитьба на Иокасте — совершён в состоянии полного незнания обстоятельств; параллельно можно усматривать в его характере хюбристическое самоуверенное стремление раскрыть истину во что бы то ни стало^[16]. В «Антигоне» гамартия Креонта — его ошибочное решение не похоронить тело Полиника — носит одновременно черты фактического заблуждения (он не предвидит последствий) и нравственного изъяна (тирания, пренебрежение к богам подземного мира). В «Персах» Эсхила гамартия Ксеркса сближается с хюбрисом: именно дерзкое нарушение природных границ (постройка моста через Геллеспонт) служит первопричиной катастрофы.

Начиная с позднего Ренессанса понятие гамартии было перенесено на трагедии Шекспира, причём в большинстве критических разборов оно сводилось к tragic flaw («трагическому изъяну»). Ревность Отелло, нерешительность Гамлета, гордость и слепота Лира, честолюбие и суеверие Макбета — стандартный репертуар шекспировских гамартий в этой традиции^[17]. Современная критика последовательно указывает, что подобная схематизация упрощает шекспировских персонажей. А. С. Брэдли в «Шекспировской трагедии» (1904) настаивал, что «трагический изъян» (tragic flaw) у Шекспира — не изолированный моральный недостаток, но органическое единство силы и слабости в характере^[18]. Дж. Ариэти предложил концепцию «вытесненной вины» (англ. displaced guilt): гамартия у Шекспира состоит в «невольном соучастии» героя, который совершает ошибку не из злого умысла, но чьё знание и действие систематически расходятся^[19].

В XX веке понятие гамартии было применено к анализу драматургии Ибсена, Чехова, Брехта, а также к произведениям, формально не принадлежащим трагическому жанру. В русском литературоведении Вяч. И. Иванов в статье «Достоевский и роман-трагедия» (1916) фактически применил аристотелевскую схему — хотя и не называя термина — к «Преступлению и наказанию» и «Братьям Карамазовым»: «Роман Достоевского есть роман катастрофический, потому что всё его развитие спешит к трагической катастрофе»^[20]. Д. С. Мережковский в книге «Л. Толстой и Достоевский» (1901—1902) рассматривал трагическое начало русской прозы сквозь призму аристотелевских понятий^[21].

В новозаветном богословии др.-греч. ἁμαρτία — центральный антропологический термин, означающий одновременно грех как единичный акт и грех как укоренённую «силу» или «закон» в человеке (см. Послание к Римлянам 5-7). Семантика «промаха», восходящая к гомеровскому контексту, в патристической традиции переосмысляется как метафора «промаха» мимо богоустановленной цели (лат. finis ultimus). Конвергенция аристотелевского и новозаветного значений порождала в истории европейской культуры постоянное взаимодействие литературно-критического и морально-теологического дискурсов применительно к понятию трагической ошибки.

В нарратологии XX—XXI веков гамартия была переосмыслена как структурный элемент трагического нарратива — «трагический катализатор», запускающий сюжетный переворот. В этом ключе понятие используется в работах Дж. Принса, Д. Германа, а также в «Оксфордском словаре литературных терминов» К. Болдика (4-е изд., 2015), где гамартия определяется как «трагический изъян или ошибка, лежащая в основе перипетии»^[22].