Язык и культура

Язык не существует вне культуры и является её составной частью. Центральное место среди национально-специфических компонентов культуры занимает язык. Язык в первую очередь способствует тому, что культура «может быть как средством общения, так и средством разобщения людей. Язык — это знак принадлежности его носителей к определённому социуму»^[3]. Тем самым язык выступает одновременно и инструментом передачи культурного опыта, и маркером культурной идентичности, и фактором, который может как объединять, так и разделять людей^[4].

Сложные и многоаспектные отношения между языком и культурой можно свести к трём основным проблемам, каждая из которых раскрывает фундаментальные аспекты их взаимосвязи^[4]:

1. В любой произвольно взятый момент каждый язык выражает связанную с ним культуру более полно, чем другие языки. Опыт народа находит своё точное выражение в его языке. Часто найти языковые аналогии тем или иным понятиям этноса в другом языке невозможно. Даже наиболее развитые и совершенные языки оказываются вдруг неточными, неестественными, нелепыми, когда надо передать нюансы чужой для них культуры. Неспособность языка национальных меньшинств отразить всю полноту культуры другой нации проявляется не чаще, чем беспомощность языков развитых культур в передаче особенностей культуры малых народов. С этим связана граница понимания и присвоения «чужого», граница переводимости смыслов и понятий. Язык нацелен на то, чтобы выражать культурную принадлежность, а не индифферентность.
2. Второе положение раскрывает символическую функцию языка. Каждый язык символизирует связанную с ним культуру в большей степени, чем другие языки. Он символизирует через себя то, частью чего сам является. Для носителей языка он представляет само существование их культуры, её живую традицию и преемственность. В этом смысле язык выступает символом национальной сущности этноса, её репрезентацией. При интерпретации культурных текстов необходимо учитывать скрытую установку, присущую любому национальному языку как целостной символической системе. В этой системе этнос выражает себя через утверждение своего существования и сохранения общности. Для адекватного понимания чужой культуры носитель одного языка должен временно отказаться от своей исключительной идентичности, чтобы приобщиться к «чужому мы». Особое значение при этом приобретает учёт позиции, с которой осуществляется интерпретация, чтобы избежать наложения собственных культурных установок на иной культурный материал.
3. Третье положение касается реализации культуры через язык. Именно через язык культура обретает своё действительное существование. Язык выражает самобытную среду бытования культуры, организуя её пространственные и временные координаты. Полноценное представление о любой культуре невозможно получить иначе, как через связанный с ней язык. Отсюда следует важный вывод: хотя сохранения одного лишь языка недостаточно для сохранения культуры, сохранение культуры без сохранения языка невозможно в принципе. Именно язык обеспечивает традицию и преемственность.

В совокупности три указанных аспекта показывают, что отношение между языком и культурой не сводится к простому отражению одной реальности в другой. Язык выступает не как пассивный инструмент фиксации культурных явлений, а как активная среда их выражения, символизации и реализации. Он является одновременно хранилищем культурного опыта, символическим воплощением национальной идентичности и пространством, в котором культура может существовать, передаваться и развиваться^[4].

Взаимодействие языков, происходящее в различных культурных контекстах, неизбежно связано с передачей культурологической информации, а также этических, эстетических и религиозных установок. Именно это определяет социальную ценность языковых взаимодействий. Понимание трёх описанных аспектов связи языка и культуры — выражающей, символизирующей и реализующей функций языка — становится необходимым условием для адекватной интерпретации культурных текстов и успешного осуществления межкультурной коммуникации^[4].

Культура включает в себя три взаимосвязанных мира: мир артефактов, то есть предметов, созданных человеком; мир смыслов, то есть человеческих представлений об окружающей действительности; и мир ценностных ориентаций, которые связывают артефакты и смыслы в единое целое. Всё это вместе взятое существует в рамках некоторой совокупности знаков, которая охватывает разнообразные системы, или коды, исторически складывающиеся в каждой общности^[1].

Понятие культурного кода становится ключевым инструментом лингвокультурологического анализа. Под культурным кодом понимается система знаков и правил их интерпретации, которая позволяет членам данной общности распознавать и осмыслять явления окружающей действительности. Культурные коды исторически изменчивы: они формируются в процессе развития народа, закрепляются в языке, обрядах, традициях и передаются из поколения в поколение^[2]. Именно через коды культура обретает свою знаковую природу, становясь доступной для восприятия, хранения и передачи^[5].

Важнейшей задачей лингвокультурологии является интерпретация языковых знаков в терминах культурного кода. Это означает, что любое языковое выражение рассматривается не просто как единица языка, но как носитель культурной информации, которая может быть извлечена при условии знания тех кодов, которыми пользуется данная лингвокультурная общность. Исследователь, обращаясь к языковому материалу, стремится реконструировать те коды, которые стоят за языковыми формами, и тем самым выявить глубинные слои культурного знания^[1].

Реконструкция культурных кодов ведёт к распредмечиванию архетипов — древнейших представлений, врождённых психических структур, соотносящихся с коллективным бессознательным. Архетипы составляют наиболее глубокий слой культурной памяти народа, они не осознаются носителями культуры непосредственно, но проявляются в языке, мифологии, ритуалах, символике. Лингвокультурологический анализ позволяет выявить эти архетипические структуры через изучение устойчивых языковых единиц, метафор, которые сохраняют следы древнейших представлений о мире. С другой стороны, декодирование культурных кодов связано с распознаванием ценностных ориентаций, что представляется вполне закономерным, ибо культура признаётся культурологами как ценностная система. Язык фиксирует не только способы номинации предметов и явлений, но и те ценности, которые значимы для данной общности. Через анализ языковых единиц можно выявить, что в данной культуре считается добром и злом, важным и второстепенным, допустимым и запретным. Культурные коды, таким образом, оказываются носителями оценочного отношения к миру. Язык в этом контексте выступает не просто как средство коммуникации, но как «лоно действия культурной памяти, культурного механизма». В языке сохраняются те смыслы, которые накоплены обществом на протяжении его истории, и именно через язык эти смыслы передаются новым поколениям. Культурная память, закреплённая в языке, обеспечивает преемственность и идентичность общности, позволяя ей сохранять себя во времени^[5].

Фундаментальное значение языка для культуры подчёркивается в определении, согласно которому язык — это основа культуры, её строительный материал. Он предопределяет многие параметры культуры, форму её выражения, мотивировку её смыслов. Язык выступает как действительный участник развития культуры, а не просто её пассивный отражатель. Это означает, что культурные коды не существуют вне языка: язык является их главным носителем и одновременно средством их трансформации^[1].

Одной из центральных проблем лингвокультурологии является изучение того, как культурный компонент отражается в языковых единицах. Это отражение получило название культурологической маркированности — свойства языковых единиц нести в себе информацию о культуре народа, его ценностях, представлениях об окружающем мире. В основе культурологической маркированности лежит процесс манифестации культурно-языковой специфики. Это результат отражения посредством языковых форм и средств хотя бы одной из составляющих культуры. Поскольку культура включает в себя мир артефактов, мир смыслов и мир ценностных ориентаций, языковые единицы могут фиксировать любую из этих сторон. Вопрос заключается в том, каким образом языковой знак приобретает способность передавать культурную информацию и как эта информация может быть выявлена и интерпретирована. Культурологическая маркированность может проявляться на разных уровнях языка — например, в лексике и грамматике^[1].

Исследование отражения культурного компонента языковыми единицами традиционно связано с лексической системой как главным инструментом номинации. Сопоставляя лексико-семантические системы разных языков, исследователи выделяют в них лингвоспецифические явления, присущие определённому языку. Особое внимание уделяется культурно маркированной лексике, обозначающей всевозможные реалии — предметы и явления, характерные для данной культуры. В русской культуре примерами такой лексики служат слова «матрёшка», «самовар», которые не только называют предметы, но и несут в себе обширный пласт культурных ассоциаций, понятных носителям русского языка и требующих специального объяснения для иностранцев^[1].

Культурологическая маркированность может быть обусловлена расхождением объёма понятий, выражаемых лексическими единицами в разных языках. Даже при наличии формальных эквивалентов смысловое содержание слов может существенно различаться. Показательно соотношение понятий «президент» и «премьер-министр» в России, с одной стороны, и «President» и «Kanzler» в Германии — с другой. При существовании одноимённого референта и самого имени «президент» понятие, стоящее за немецким словом «President», не равнозначно понятию, называемому эквивалентным словом русского языка. С определёнными оговорками знак равенства можно поставить между «Президент» и «Kanzler». Это показывает, что политическая лексика, казалось бы, универсальная, на деле глубоко укоренена в конкретных культурных и политических контекстах. Важным в этом отношении является замечание Е. В. Падучевой о том, что «есть понятия, фундаментальные для модели одного мира и отсутствующие в другом»^[6]. Это означает, что различные культуры могут по-разному членить действительность, выделяя в ней различные значимые категории. То, что в одной культуре считается важным и получает отдельное наименование, в другой может не иметь специального обозначения или входить в более широкое понятие.

Лингвокультурологи считают, что сам по себе языковой знак способен порождать «культурно обусловленные образы». Способность лексической единицы быть культурологически окрашенной заложена в ней на онтологическом (сущностном) уровне. Характер передаваемой ею лексико-семантической информации оказывается очень сложным: она включает в себя не только лексическое значение, но также синтаксическую информацию, отражающую требования данной лексемы к ситуативному и языковому контексту^[1].

Культурологическую маркированность порождают несоразмерности значения лексических единиц, несовпадение систем многозначных слов в разных языках. Она может быть обусловлена и скрытыми семами — теми компонентами значения, которые выявляются через синтагматические возможности. Это связано с тем, что слово совмещает в себе языковую семантику и знания о мире, внеязыковой опыт^[1].

Культурологическая маркированность может быть свойственна не только единицам лексического уровня, но и единицам грамматического уровня. Возможность выражения национально-специфичного созначения определяется способностью грамматической формы выражать определённое значение как таковое. Грамматика, как и лексика, характеризуется своей собственной семантикой, поэтому грамматическая форма также обладает национальной специфичностью. Например, одна из грамматических форм прошедшего времени в башкирском языке, по мнению исследователя Р. З. Мурясова, связана с передачей ностальгического оттенка. Речь идёт о так называемом меморативно-эпическом прошедшем времени, которое не просто указывает на действие в прошлом, но придаёт ему особую эмоциональную окраску — воспоминания, переживания, эпической отстранённости^[7]. Такого рода грамматические значения не имеют прямых соответствий в русском или европейских языках, что делает их ярким проявлением национально-культурной специфики именно на грамматическом уровне^[1].

В языкознании длительное время сохраняется тенденция изучать язык в тесной связи с культурой. Одним из первых, кто открыто признал прямую и непосредственную связь между языком, мышлением и культурой народа, был немецкий филолог и философ Вильгельм фон Гумбольдт. Главное в сформулированном им принципе знака заключается в сопряжении мира внешних явлений и внутреннего мира человека, природного начала с человеческим духом, объективного и субъективного^[8]. Именно обращение Гумбольдта к таким понятиям, как «нация», «дух народа», «языковое сознание», «мировидение», предопределило признание взаимосвязи языка и культуры в гуманитарном знании^[1].

Анализируя взаимодействие языка и культуры в истории человечества, Гумбольдт писал:

Язык тесно переплетён с духовным развитием человечества и сопутствует ему на каждой ступени его локального прогресса или регресса, отражая в себе каждую стадию культуры^[9].

Это положение порождает фундаментальный вопрос о том, каким образом структура языка может быть приравнена к структуре действительности или рассматриваться как её более или менее деформированное отражение. Языки прошли огромные по длительности периоды становления, выработали тонкие и сложные структуры, поэтому любая попытка выстроить языки по степени «развитости» исходя из структурного принципа, где наиболее развитым оказывается то язык флективный (Гегель, Хайдеггер), то аналитический (Есперсен), оказывается несостоятельной. Прежде всего это связано с тем, что ареалы языковых типов не совпадают с ареалами типов культуры. Например, языки Кубани и Хиндустана близки по типу и, возможно, восходят к единому индоевропейскому языку-предку, но их социокоды, ответственные за тип культуры, различны. Данное наблюдение представляет собой полемический ответ в адрес лингвистической относительности и любых других попыток отождествлять структуры языка и способы членения действительности^[1].

Согласно концепции М. К. Петрова, структура социокода и структура языка могут оказаться двумя разными структурами. Соответственно, «смысл», «значение», «знание», если они прописаны по наличным результатам общения, то есть по социокодам, могут находиться в весьма слабой корреляции с типом языковой структуры^[10]. Тем самым уже в рамках гумбольдтианской традиции намечается разграничение между языковыми и культурными структурами, что впоследствии станет одним из центральных вопросов лингвокультурологии^[1].

Наиболее продуктивные идеи Гумбольдта получили дальнейшее развитие в исследованиях по лингвокультурологии — науке, связанной с когнитологией, этнолингвистикой, прагмалингвистикой. Лингвокультурология, будучи наукой о взаимосвязи и взаимодействии языка и культуры, исследует проявления культуры народа, отражённые и закреплённые в национальном языке. Лингвокультурологический анализ языковых единиц позволяет раскрыть ментальные особенности той или иной лингвокультурной общности, описать национально-культурную специфику коммуникативных категорий, объяснить значимость концептов национальной культуры^[1].

Появлению лингвокультурологии способствовало ясное осознание того факта, что язык не существует вне культуры и что культура ведёт в языке самостоятельно существование. Фундаментальное значение языка для культуры подчёркивает В. Н. Топоров в следующем определении: язык — это основа культуры, её строительный материал, демиург существеннейших её частей, предопределяющий многие параметры культуры, форму её выражения, мотивировку её смыслов; язык выступает как действительный участник развития культуры^[11].

В современной науке признаётся, что при отсутствии изоморфизма (подобия) между языком и культурой существуют явные корреляции между этими двумя категориями, существует несомненная, хотя и далёкая от однозначности, связь между языком, мышлением и познанием. В познании действительности через язык решается проблема соотношения всеобщего и национально-специфического в языковой репрезентации мира. Национальная специфика проявляется уже в том, как, в какой степени представлены в языках фундаментальные категории языка^[1].

Вместе с тем в отечественной лингвокультурологии принято утверждать, что язык, мышление и культура взаимосвязаны настолько тесно, что практически составляют единое целое, состоящее из этих трёх компонентов, ни один из которых не может функционировать без двух других. Это положение, однако, неоднократно становилось предметом критики. С. Г. Шафиков указывает, что каким бы тесным ни был характер взаимосвязи между языковым и внеязыковым, каждый компонент сохраняет свою идентичность, и так именно ведут себя элементы всех гетерогенных систем. Каждый элемент такой системы лишь частично принадлежит ей, образуя некое подобие симбиоза. Кроме того, данное положение строится на ничем не ограниченном обобщении: язык и культура не выводятся друг из друга и не соотносятся между собой как часть и целое, а лишь частично пересекаются^[1].

В рамках лингвокультурологии значительное место занимает понятие «языковая картина мира», которое восходит к идеям В. фон Гумбольдта. Согласно этой концепции, каждый язык по-своему членит действительность, накладывая на неё специфическую сетку координат, через которую носители языка воспринимают окружающий мир. Метафорически это представление нередко описывается как «очки», сквозь которые представители той или иной лингвокультурной общности смотрят на реальность. Однако эта метафора становится предметом дискуссии в языкознании. Если представители одной культуры смотрят на мир через одинаковые «очки», то возникает закономерный вопрос: какими «очками» пользуется человек, владеющий несколькими языками? В процессе перевода билингв или переводчик вынужден стремительно менять свои «языковые очки», что ставит под сомнение жёсткость и однозначность данной метафоры. На основе подобных соображений делается вывод о том, что понятие «языковая картина мира» носит размытый характер. Это вызывает сомнение в надёжности одного из краеугольных камней, на которых держится лингвокультурология. Критики направления указывают, что межъязыковые различия лингвокультурология ошибочно считает доказательством особого языкового мировидения, упрощая взаимоотношение между языком и мышлением^[1].

Данная дискуссия затрагивает фундаментальные основания лингвокультурологии. Если понятие языковой картины мира оказывается методологически уязвимым, то под вопрос попадают многие исследовательские процедуры, построенные на допущении о том, что структура языка напрямую задаёт структуру восприятия действительности. В этой связи подчёркивается, что язык и культура не выводятся друг из друга и не соотносятся между собой как часть и целое, а лишь частично пересекаются^[1].