Цибуля, Александра Сергеевна

Дебютная книга Александры Цибули, ранее публиковавшейся в журналах «Воздух», «Волга», «Урал» и в интернете, позволяет услышать голос человека, живущего среди слов, как среди существ с особой плотью: ощущение слова как чужого телесного присутствия документируется в каждом тексте. Слова и голос того, кто их произносит, вместе составляют сообщество, об опыте жизни в котором и идёт речь в книге. Между говорящим и речью возникают связи, обычно присущие отношениям между людьми — стыд, желание, смущение, страх, нежность. Стихи не столько описывают эти чувства, сколько фиксируют, как они возникают и исчезают. Переход от чувства к чувству, совершающийся от слова к слову, и определяет движение и драму книги как целого.^[2]

Александра Цибуля ставит перед собой, по существу, феноменологическую задачу — исследовать, как могут существовать образы в лишенном людей мире, и неомодернистская поэтика оказывается здесь весьма кстати. Возможно, эта задача в дальнейшем покажется поэту слишком узкой, и мы столкнемся с радикальным преобразованием метода, ограниченность которого заметна и сейчас, однако более важно то, что уже на этом этапе мы слышим достаточно сильный голос, который может не только заявить о себе, но и сообщить нам нечто важное о мире и о нашем восприятии.^[3]

В книге Александры Цибули «Путешествие на край крови» лирический голос — это сам процесс смотрения (важно именно слияние смотрения и точности голоса). А отношение к увиденному — почти как отношение к другому (иному) телу, собранному из эротики, красоты и запаха смерти. Лирическое «я» смотрит — это смотрение есть сад — в этом саду полно прекрасных и страшных цветов. И глаз смотрящего безжалостен: всё, что попадает в область взгляда, точно (хирургически) определяется языком^[4].

Поэзия Александры Цибули, в первую очередь, бесстрастна — что для неискушённого читателя, конечно, непривычно. Никакого «я». Никакого «ты». Это не диалог. Это, если угодно, философский дневник, который будет прочитан другими, поэтому автор его соблюдает коммуникативные правила; и соблюдает с той же тщательностью, с какой оформляют библиографию к научной работе. Задачи общения у автора нет: он занят познанием и описанием мира, находясь по сути в изолированном наблюдательном пункте — это разновидность гуманитарной феноменологии. Поэтому если диалог существует — он опосредован, читатель должен совершить усилие к нему, осознать себя в том же пространстве, в котором находился поэт^[5].