Охотников, Константин Алексеевич

Родился в селе Татаринцы Козельского уезда Калужской губернии в семье богатого помещика. Его отцом был отставной майор Алексей Андреевич Охотников (1752—27 июня (9 июля) 1824), происходил из потомственных козельских дворян Охотниковых^[1]. Владел 1,2 тыс. крепостных крестьян в селениях Таранцы, Юрино, Чернышино, Старички, Дракуны и поместьях Козельского, Боровского и Жиздринского уездов Калужской губернии.

Мать — Наталья Григорьевна, урождённая княжна Вяземская (род. 1774). В коллекции Государственного Русского музея сохранился её портрет работы французского живописца Ансельма Лагрене. У Натальи Григорьевны были две сестры и брат:

• Евдокия Григорьевна (ок. 1758—1855), бывшая фрейлина императрицы Екатерины II, оставившая двор и посвятившая себя Богу;
• Мария Григорьевна (1772—1865), в замужестве, сначала Голицына, а позднее — графиня Разумовская, жена Льва Кирилловича Разумовского;
• Николай Григорьевич (1769—1846), сенатор.

У Алексея Андреевича и Натальи Григорьевны Охотниковых родились два сына — Константин и Николай — и семь дочерей.

Николай Алексеевич Охотников учился в пансионе при Царскосельском лицее, в 1819 году был выпущен офицером в армию. Служил поручиком в лейб-гвардии Уланском полку. С 1824 года находился в отставке.

Начало обучению Константина Охотникова в проведённые в имении Татаринцы детские годы было положено хорошо образованной Натальей Григорьевной, приучившей сына к чтению не только русских, но и французских книг^[2]. Для продолжения образования был избран Иезуитский пансион — «благородный частный пансион» закрытого типа, открытый для представителей российских аристократических семей в Санкт-Петербурге в 1803 году генералом ордена иезуитов Габриэлем Грубером. Полный курс обучения был рассчитан на 6 лет. Преподавание велось только на французском и латинском языках, но большое внимание уделялось изучению русской литературы.

Воспитанник пансиона, поэт Пётр Андреевич Вяземский писал:

Среди воспитанников пансиона были будущие участники движения декабристов Александр Барятинский, Валерьян Голицын, Демьян Искрицкий, Николай Оржицкий, Иосиф Поджио, Пётр Свистунов, Александр Суворов.

17 мая 1810 года поступил подпрапорщиком на службу в 37-й егерский полк.

Уже через месяц, 26 июня 1810 года, за отличие в сражении при крепости Силистрия в ходе русско-турецкой войны (1806—1812) произведён в прапорщики. Участвовал в боях при Шумле и Рущуке.

29 июня 1811 года получил чин подпоручика. Участвовал в Отечественной войне 1812 года и Заграничных походах русской армии (1813—1814). 4 апреля 1813 года был произведён в поручики. За действия в сражениях при Бауцене (май 1813) и под Лейпцигом (октябрь 1813) отмечен военными наградами: за отличие в боях получил орден Святой Анны четвёртой степени^[3]. Получил в подарок от прусского короля Фридриха Вильгельма III бриллиантовый перстень^[4].

Был ранен в ходе боевых действий при наступлении на Париж. На протяжении двух месяцев, со 2 февраля по 2 апреля 1814 года, находился в плену у французов^[5].

В августе 1815 года был переведён в Лубенский гусарский полк. В августе 1816 года перешёл на службу под командование Михаила Александровича Фонвизина в 38-й егерский полк. В апреле 1818 года возведён в штабс-ротмистры, а в мае 1820 года — ротмистры. 22 апреля 1821 года был переведён в 32-й егерский полк 16-й пехотной дивизии, расквартированной в Бессарабии.

Был старшим адъютантом командующего дивизией Михаила Фёдоровича Орлова. 22 мая 1821 года назначен заведующим юнкерской и солдатской ланкастерскими школами, организованными по инициативе М. Ф. Орлова для обучения нижних чинов.

11 ноября 1822 года в чине майора был уволен из армейской службы.

Умер от чахотки 1 (13) марта 1824 года^[6]. Был похоронен в семейной усыпальнице на кладбище села Татаринцы рядом с построенной отцом церковью^[7].

• Орден Святой Анны четвёртой степени;
• Орден Святого Владимира четвёртой степени с бантом.

Константин Алексеевич Охотников был принят в «Союз благоденствия» Михаилом Фонвизиным не позднее 1819 года. После перевода на службу в Кишинёв в 1820 году, Охотников вместе с членами «Союза благоденствия» — генералом Михаилом Орловым и майором Владимиром Раевским — составили ядро для объединения либерально мыслящих офицеров^[6]. Помимо них, в этот круг входили генерал Павел Пущин, полковник Андрей Непенин, майор Иван Юмин и другие. По воспоминаниям Владимира Раевского, Охотников был богатым человеком, но не уходил в отставку «потому только, что служил с Орловым и что на службе полагал более принести пользы „Обществу“»^[8]. Центральную роль в кишинёвском кружке играл Михаил Орлов, но хранителем основных документов — «Зелёной книги» (устава «Союза благоденствия») и расписок принятых в общество членов — являлся Константин Охотников. Среди принятых в «Союз» в Кишинёве Охотниковым был один из самых активных членов «Южного общества» Василий Львович Давыдов.

Вместе с М. Ф. Орловым в январе 1821 года Охотников принял участие в московском съезде «Союза благоденствия». На нём Орлов выступил со своей собственной программой и призвал к более решительным и конкретным действиям, вопреки активному убеждению М. А. Фонвизина в необходимости усиления мер предосторожности, в связи с тем, что правительству был открыт сам факт существования тайного общества. В развернувшейся полемике Фонвизина поддержал и Охотников, непосвящённый до съезда в планы Орлова. По свидетельству одного из участников полемики, раздосадованный Орлов назвал спор «заговором в заговоре»^[9]. Позднее М. Ф. Орлов написал о свойственных Охотникову принципиальности и повышенной требовательности к людям:

После отъезда Орлова Охотников оказался среди немногих участников съезда, которые знали, что принятое решение о прекращении существования «Союза благоденствия» носило конспиративный характер и не означало сворачивания тайной деятельности^[10]. По возвращении из Москвы в феврале 1821 года, он сообщил своим кишинёвским товарищам о формальной ликвидации «Союза», но в политических настроениях и в практике агитационной работы в дивизии ничто не изменилось. В квартире Охотникова, который жил вместе с В. Ф. Раевским, были сохранены документы и действовавший с 1818 года Устав, в первом параграфе которого говорилось, что «Союз благоденствия в святую себе вменяет обязанность, споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия, к коей она самим творцом предназначена».

До властей стали доходить сведения о свободомыслии офицеров 16-й дивизии и их просветительской агитации среди нижних чинов. Внутренним расследованием занялся корпусной командир Иван Васильевич Сабанеев. 6 февраля 1822 года был арестован В. Ф. Раевский, сменивший Охотникова, ушедшего в августе 1821 года в отпуск по состоянию здоровья, в должности руководителя дивизионной школы взаимного обучения нижних чинов. От исполнения обязанностей отстранили командира дивизии М. Ф. Орлова и командира полка А. Г. Непенина и уволили в отставку П. С. Пущина и М. А. Фонвизина.

Несмотря на использование в качестве обвинительных свидетельств против Раевского нескольких его писем к Охотникову, серьёзных обвинений последнему не предъявили. В деле Раевского Охотников участвовал только как свидетель. В ноябре 1822 года Констинтин Охотников был «уволен со службы по домашним обстоятельствам».

Секретарь Следственной комиссии Александр Дмитриевич Боровков, наряду с живыми «бывшими тайными злоумышленниками», включил в свой «Алфавит» и умершего в 1824 году К. А. Охотникова, который «принадлежал к числу членов „Союза благоденствия“ и, по показаниям, был одним из деятельнейших членов»^[11].

Константин Охотников познакомился с Александром Сергеевичем Пушкиным в Кишинёве 25 сентября 1820 года.

В конце ноября 1820 года в Каменке К. А. Охотников и А. С. Пушкин принимали участие в разговоре с М. Ф. Орловым, В. Л. Давыдовым, И. Д. Якушкиным и другими о необходимости для России тайного общества. Начатый серьёзным, разговор неожиданно для Пушкина был обращён в шутку, на что он взволнованно заметил: «Я никогда не был так несчастлив, как теперь, я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только шутка»^[12].

Охотников и Пушкин неоднократно общались вплоть до весны 1823 года^[13]. Встречи «любителей беседы свободного суждения» — так называл И. П. Липранди К. А. Охотникова, П. С. Пущина, А. С. Пушкина, В. Ф. Раевского и генерала И. В. Сабанеева^[14] — проходили и в доме М. Ф. Орлова и на квартире у И. П. Липранди. За присущие Охотникову хладнокровие и образованность Пушкин обращался к Охотникову — «отец-сенатор» (фр. père conscit). В свою очередь, Охотников в письме своему однокашнику по пансиону П. А. Вяземскому использовал арзамасское прозвище Пушкина — «сверчок»: «Я сам вручу письмо Ваше в степях живущему Сверчку и уверен, что он будет петь и прыгать от радости». Имя Охотникова упоминается в письмах Пушкина, в том числе в связи с тем, что Пушкин доверял ему передавать свои конфиденциальные послания и стихи П. А. Вяземскому.

Охотников познакомил А. С. Пушкина со своим однополчанином — участником Отечественной войны, бывшим поручиком 37-го егерского полка Павлом Ивановичем Кобылянским, которому Охотников, обязанный ему жизнью в одном из сражений 1813 года, подарил дом и сад возле Кишинёва^[15].

Современник событий, мемуарист Филипп Вигель, осуждавший западный либерализм собраний в доме М. Ф. Орлова, писал о «витийствовавших» там «демагогах» и «изуверах» К. А. Охотникове и В. Ф. Раевском^[16].

Хорошо знавший кишинёвское окружение Орлова начальник штаба Второй армии Павел Дмитриевич Киселёв, характеризуя взгляды Охотникова, назвал его «мечтателем политическим»^[17]. И. П. Липранди, участник встреч и споров на различные темы в кишинёвском доме М. Ф. Орлова, писал в воспоминаниях: «Что касается до Охотникова, то этот, в полном смысле слова, был человек высшего образования и начитанности»^[18]. В. Ф. Раевский писал в своих воспоминаниях об Охотникове, что его «самоотвержение для общей пользы, строгая жизнь и чистая добродетель без личных видов глубоко врезались в груди моей. Я тайно завидовал, что человек почти одних лет со мною так далеко ушёл от меня в совершенстве нравственном». С точки зрения И. Д. Якушкина, «Охотников, славный малый и совершенно преданный тайному обществу».

М. Ф. Орлов, арестованный в Москве вскоре после декабрьского восстания, в письме к Николаю I высказал своё мнение об уже умершем Охотникове: «Это был храбрый и превосходный молодой человек (ибо, государь, можно быть благородным человеком и принадлежать к тайному обществу)»^[19].

Считалось, что художник Карл Брюллов, работавший в 1827 году в Италии, написал находящийся в Эрмитаже портрет К. А. Охотникова, так как на обратной стороне полотна была надпись второй половины XIX века: «Константинъ Алексеевичъ Охотниковъ (декабристъ) сынъ Натальи Григорьевны Охотниковой». Но по результатам проведённой в 1950-е годы главным хранителем отдела истории русской культуры в Эрмитаже А. В. Помарнацким атрибуции полотна было установлено, что, в действительности, это портрет брата декабриста, калужского помещика Н. А. Охотникова^[20].

На основании ряда доводов искусствовед Л. А. Краваль предположила, что «остроносый профиль» Константина Охотникова, своего кишинёвского знакомого, А. С. Пушкин изобразил на обороте 9 листа рабочей тетради 1822—1824 годов, так называемой «первой масонской тетради».

По мнению специалиста по рисункам А. С. Пушкина, Р. Г. Жуйковой, в связи с тем, что портреты неизвестны, справедливость предположения Л. А. Краваль иконографически невозможно подтвердить^[21].

В романе Вениамина Каверина «Исполнение желаний» главный герой занят разбором и расшифровкой архива декабриста Охотникова.