Летят мои кони…

«Летят мои кони…» — лирико-философская автобиографическая повесть, сюжет которой строится на свободном течении памяти, связывающей прошлое, настоящее и будущее в единое смысловое целое. Это не хроника жизни, а глубокое самоисследование, «ощупывание» собственной жизни. Сквозная метафора дороги определяет повествовательную структуру: автор, достигший зрелости и профессионального признания, оглядывается на пройденный путь с высоты жизненного опыта, возвращаясь не с материальным грузом, а с «сокровищем, которое не снилось ни королям, ни пиратам» — с золотыми слитками воспоминаний и осмыслением нравственных уроков, полученных от людей и времени. Чувство, что «между моими желаниями и моими возможностями, между „хочу“ и „могу“… начала вырастать стена», соседствует с осознанием лёгкости, ибо всё, что он везёт, умещается в его сердце. Этот внутренний монолог становится путешествием к истокам личности, где каждый образ и встреча — своеобразный кирпичик в стене мировоззрения.

Центральное место в этом путешествии занимает детство в Смоленске, который Васильев рисует не просто как город, а как уникальный исторический и человеческий феномен — «город-плот». Возникший на вечном пограничье Руси и Литвы, Востока и Запада, Смоленск стал местом, где «победители роднились с побежденными», а вчерашние враги завтра вместе отбивались от общего неприятеля. Детство автора на Покровской горе проходило в этом котле народов, где в тесном соседстве, объединённые формулой «ЖИТЕЛЬ ГОРОДА СМОЛЕНСКА», жили русские, поляки, евреи, татары, цыгане, латыши. Это был мир суровой, но подлинной человеческой солидарности, где просьба к незнакомым ребятишкам донести кошелку была нормой, а мать, посылая сына с поручениями к соседям разных национальностей, «без громких слов прививала… великое чувство повседневного бытового интернационализма». Символом этого единства и связи времён предстаёт старый дуб на Покровской горе — немой свидетель игр разноплеменной детворы, позже спиленный немцами. Именно к этому дубу первая учительница привела класс, и прикосновение к его коре стало для мальчика первым физическим, почти мистическим контактом с историей, «теплотой ладоней, пота и крови» предков-кривичей. Этот опыт, как и сама атмосфера города, где история «разлита… в пространстве» — в камнях крепости, в названии улиц, в воздухе, — воспитал в Васильеве особое, одушевлённое чувство прошлого, позже сформулированное им как убеждение, что история «не позволяет человеку остаться варваром», спасая от «спесивой самоуверенности полузнайства».

Галерея людей, определивших нравственные координаты автора, выписана с любовью и благодарностью. Особая роль отводится семье. Отец — красный командир, человек долга и чести, воплощение «рационального аскетизма» и стоического труда, чья жизнь была ответом на вопрос о смысле человеческого существования: «Для работы». Его немногословность, гостеприимство, восторг перед стихами и природой, а также трагическая, стоически переносимая смерть от рака, сформировали в сыне незыблемый внутренний стержень. Бабушка, «легкомысленная, никогда не унывающая фантазерка с детской душой», стала проводником в мир искусства: она оживляла репродукции картин, превращая их в захватывающие истории, и, работая билетёршей в кинотеатре, открыла внуку мир немого кино, научив воспринимать его не пассивно, а как «импульс для личного творчества». Первая учительница, чьё имя стыдно забыто, дала урок сопричастности истории. Вершиной же этой галереи является доктор Янсен — «святой города Смоленска», тихий латышский врач, чей «неоплатный долг интеллигента перед своим народом» выражался в ежедневном, от зари до зари, бескорыстном служении беднейшим кварталам. Его совет матери автора — «Рожайте, Эля» — подарил Васильеву жизнь, а его героическая гибель в канализационном колодце при спасении детей и последующие всенародные похороны, где «молились разным богам на разных языках», стали для мальчика иконой жертвенного добра, «особым, мученическим» завершением пути святого.

Интеллектуальное созревание автора показано как живой, увлекательный процесс, питаемый книгами и поддерживаемый отцом. Упоенное чтение приключенческой литературы («Пещера Лейхтвейса», Луи Буссенар) сменяется открытием исторических романов Григория Данилевского и, что особенно подчёркивает Васильев, повестей Лидии Чарской, которые, «при всей их наивности», учили «восторгаться» отечественной историей. Книги серии «Жизнь замечательных людей» о путешественниках и полководцах (Сен-Симон, Писарро, Дрейк) разожгли жажду подвига. Отец, заметив этот интерес, дал сыну карту мира и цветные карандаши, научив прокладывать маршруты великих мореплавателей, а позже — чертить схемы исторических сражений, от Канн Ганнибала до битв, описанных Дельбрюком. Так история превратилась из собрания дат в увлекательную «военную игру» и определила первоначальный выбор профессии — Васильев мечтал стать историком. Параллельно шло постижение жизни в переломную эпоху между станциями Вчера и Завтра, где наивный революционный максимализм, игра в «жмурки» с разрушением старой культуры, соседствовали с бытовыми трудностями, очередями и счастливыми мгновениями постижения искусства. Свойственная той поре «праздничность» настроения, как замечает автор, часто отменяла в людях способность критически думать.

Война 1941 года врывается в повесть как абсолютная катастрофа, насильственно и навсегда обрывающая юность. Четверо семнадцатилетних друзей, встретивших известие о войне на крыльце школы глупым криком «Ура!», и лишь один, сам автор, оставшийся в живых, — этот образ становится символом потерь целого поколения. Васильев с горькой прямотой заявляет, что они были «лишены юности», мгновенно став «молодыми взрослыми», взявшими на себя ответственность за чужие жизни. Война для него — не только фронт и окружения под Смоленском, но и осознание страшного обмена: «Мы не стали историками… Мы стали ничем и всем: ЗЕМЛЁЙ. Потому что мы стали солдатами». Чувство долга перед павшими, в том числе перед самым близким другом Колей (чье имя он позже даст герою романа «В списках не значился»), станет впоследствии одним из главных двигателей его творчества.

Послевоенный путь к призванию описан с беспощадной честностью о сомнениях и неудачах. Учёба в Бронетанковой академии, работа инженером-испытателем на Урале, первые драматургические шаги. Признанная Алексеем Поповым, но затем запрещённая пьеса «Офицер» становится болезненным уроком. Учёба в Сценарной студии под руководством Николая Погодина, чьи ёмкие, парадоксальные наставления («писать надо пером», «вдохновение для дам придумано», «конец — цель, в которую ты стреляешь») Васильев бережно цитирует, первые сценарии и долгий период творческого кризиса, когда его тексты отвергали как «литературу», слишком литературные и не кинематографичные. Он подробно описывает момент «разуверия», когда зарабатывал подённой работой — текстами для КВН, киножурналов, телепередач. Спасительным оказалось путешествие на Волгу и работа простым матросом на катере «Дорогиня»: этот честный физический труд, возвращающий к реальности, дал и жизненный материал, и душевные силы начать первую «взрослую» повесть «Иванов катер».

Кульминацией, точкой творческого и личностного самоопределения, становится история создания и публикации повести «А зори здесь тихие…». Васильев детально описывает трудный путь рукописи: отказ в журнале «Волга» за «пессимизм», разгром на редколлегии в московском журнале, где автора обвиняли в «очернительстве» и «клевете», и яростная защита его Александром Рекемчуком. Судьбоносной стала передача рукописи в журнал «Юность» и встреча с его главным редактором Борисом Полевым, чья «живая заинтересованность» и «благожелательность» оказали решающую поддержку. Эпизод, когда в кабинете заведующего отделом Изидора Винокурова родилось название «А зори здесь тихие…», описан как момент литературного рождения. Публикация повести в 1969 году стала для Васильева не просто успехом, а обретением внутреннего права на профессию: «Я прекратил „занятия литературным трудом“, а начал работать, осознав не только свои возможности, но и меру своей ответственности». Он с теплотой пишет о редакторской работе Полевого, боровшегося с его склонностью к вычурности.

В финале повесть возвращается к образу несущихся коней, замыкая круг размышлений. Автор, подводя итог, размышляет о природе писательского дара. Писатель для него — «Творец», создающий новые миры из «собственной бессонницы» и несущий ответственность за справедливость в них, а значит, обязанный служить победе добра. Его кредо — вера в «неистребимую жажду работы» как главный талант, унаследованный от родителей, и жизнь «страстью, а не расчетом» по компасу, стрелка которого с детства была ориентирована на добро. Финальный возглас «Ах, как быстро летят мои кони!..» — это и осознание быстротечности пути, и горькое признание в несбыточной мечте «передохнуть», и одновременно — утверждение неостановимого движения жизни, в котором память, любовь и чувство долга являются той силой, что позволяет не сбиться с дороги и не растерять по пути самое главное, привезённое с ярмарки жизни.

Анализ лексического состава повести Бориса Васильева «Летят мои кони…», выполненный средствами частотного словаря имен существительных (ЧС), позволяет объективно выявить особенности художественного мира писателя, его мировосприятие и ключевые тематические доминанты текста. Данный статистический метод, пик применения которого в поэтике пришелся на середину XX века, основывается на идеях Б. И. Ярхо и его последователей и был использован при создании словарей языка Пушкина, Лермонтова, Тютчева и других классиков^[2]. В исследовании Чжао Мин был составлен алфавитно-частотный конкорданс к тексту повести, где лексемы-существительные представлены в алфавитном порядке с указанием частоты словоупотреблений^[3].

Лексический массив произведения был распределен по семи базовым понятийным сферам (ПС), в соответствии с традицией, идущей от Ю. И. Левина^[4]: Человек, Природа, Вещи, Культура, Время, История, Прочее. Эти сферы представляют явления в самом общем виде, а детализация и индивидуальные авторские акценты проявляются на уровне тематических групп (ТГ) и микротем внутри каждой сферы. Как отмечал В. М. Жирмунский, «Каждое слово, употребленное поэтом, есть уже тема и может быть развернуто в художественный мотив»^[5], и это в полной мере относится к эпической прозе Васильева, хотя в ней, по сравнению с лирикой, больше семантически нейтральных, «упаковочных» лексем^[6].

Наиболее значимой по составу и объёму словоупотреблений является понятийная сфера «Человек». Доминирующей в ней является тема семьи и родственных отношений. Лексемы «отец» (81 употребление), «бабушка» (43), «мама» (32), «дети» (17), «семья» (13), «жена» (9) образуют мощный мотивный комплекс. Практически каждое девятое слово из этой сферы относится к семейной теме, а по количеству словоупотреблений на неё приходится каждое четвёртое. Этот мотив, детально проработанный в повести, позднее станет основой многотомной «семейной саги» писателя о роде Олексиных. Далее следуют общие представления о человеке, выраженные ключевыми лексемами «человек» (65) и «жизнь» (61). Значимыми являются группы «Труд (профессия)» («дело» — 25, «работа» — 24, «труд» — 16, «доктор» — 18) и «Ценностные представления» («друг» — 15, «добро» — 12, «любовь» — 10, «судьба» — 8, «смысл», «цель» — 7, «долг», «душа», «ответственность», «характер» — 6). В группе профессий важное место занимают «командир» (9) и «солдат» (5), что связано с центральной военной темой прозы Васильева. Группа «Эмоциональный мир» («восторг», «чувство» — 9, «мечта» — 8, «воспоминание» — 5) количественно невелика, но контексты её употребления полно характеризуют внутренний мир героя^[3].

Второй по значимости является понятийная сфера «Культура», представленная десятью тематическими группами. Как и следовало ожидать, приоритет принадлежит группе «Литература», что закономерно для автобиографического текста писателя. Здесь преобладают общие понятия и названия жанров: «повесть» (26), «писатель» (22), «литература» (21), «роман» (14), «рассказ» (7), «проза» (5). Внимание Васильева сосредоточено на обобщенных представлениях о писательском труде. На второй позиции находится группа «Театр» («театр» — 32, «спектакль» — 14, «пьеса» — 13, «драматург» — 8, «сцена» — 5), которая затрагивается автором лишь в связи с инсценировкой своих произведений, без детализации специфики театрального искусства. Писатель обращается к самым разнообразным граням культуры, о чём свидетельствуют группы «Кино» («сценарий» — 20, «кино» — 14), «Образование» («школа» — 16, «класс» — 11), «Язык» («слово» — 11, «язык» — 8), «Архитектура» («крепость» — 11), «Живопись» («картина» — 6) и «Музыка» («песня» — 5)^[3].

Понятийная сфера «Вещи» раскрывает предметный мир, окружающий человека, через восемь тематических групп. Наиболее частотными являются группы «Строение, сооружение» («дом» — 12, «домик», «стена» — 7; 6 слов, 43 употребления) и «Части целого» («ворота» — 14, «комната» — 9, «дверь» — 7; 5 слов, 42 употребления), которые детально разрабатывают мотив дома. Остальные группы («Одежда», «Техника», «Пища», «Вещества», «Предметы») не столь обширны, но важны для создания материальной среды^[3].

Важной для понимания замысла является понятийная сфера «Время» (14 слов, 257 употреблений). Как заявляет автор в начале, это «повесть о своем времени». Здесь преобладают «Единицы времени» («год» — 49, «день» — 39, «час» — 12, «век» — 11) и «Общие понятия» («время» — 47, «пора» — 12), которые организуют повествовательную структуру. Особую важность имеет группа «Время жизни», центральным мотивом которой является «детство» (33 употребления). Этот мотив неразрывно связан с образом родного города Смоленска и является определяющим для формирования личности героя. Мотивы «смерть» (11) и «юность» (10) дополняют биографическую канву^[3].

В понятийной сфере «Природа» первое место по частотности занимает группа «Животный мир» («лошадь» — 13, «конь» — 10, «зверь», «собака» — 5). Лексема «конь», вынесенная в заглавие, занимает семантически сильную позицию. Символический смысл имеет лексема «дуб» (10) в группе «Растительный мир», выступая как символ исторического времени, мирного сосуществования и древности Смоленска. В группе «Явления природы» важное слово «зоря» (10) создает аллюзию на знаменитую повесть Васильева «А зори здесь тихие». Топонимы «Покровская гора» (9) и «Днепр» (6) привязывают личную историю к конкретному географическому месту^[3].

Понятийная сфера «История» лексически малочисленна (4 слова, 72 употребления), но концептуально центральна. Она представлена ключевыми лексемами «история» (34), «война» (25), «Россия» (7), «страна» (6). Это отражает основную тему повести — жизнь и судьба человека в неразрывной связи со страной и её историей. Автор сознательно помещает свою личную историю в контекст истории государства^[3].

Таким образом, частотный анализ лексики не только объективно выявляет иерархию тем (семья, история/время, труд, творчество, природа-символ), но и служит своеобразным «мотивно-тематическим путеводителем» по тексту. Он демонстрирует, как через систему повторяющихся понятий формируется целостное мироощущение Бориса Васильева, в котором интимно-личное неотделимо от исторического, а бытовые детали и природные образы несут глубокую символическую нагрузку. Лексический строй повести становится ключом к пониманию личности самого писателя как центрального героя своего повествования и позволяет глубже осмыслить мироощущение эпохи^[3].

• Repülnek lovaim. Másnap háború volt. Budapest: Európa Könyvkiadó, 1985 (венгерский);
• Препускат конете мои. София: Народна култура, 1986 (болгарский);
• Az égő csipkebokor. București: Kriterion Könyvkiadó, 1988 (венгерский).