Кигн, Владимир Людвигович

Родился Владимир Дедлов в небогатой семье немецких переселенцев, получивших в XVII веке дворянское достоинство. Отец писателя — выходец из Пруссии, носил фамилию Kuhn, которая при переселении его предков в Польшу в XVIII веке была записана как Кигн. Отец и дядя Дедлова стали первыми в роду католиками. Мать — Елизавета Ивановна, урожденная Павловская — дочь подполковника, белорусского дворянина — передала сыну и свою православную религию, любовь к Белоруссии и интерес к литературе^[1]. Отец, Людвиг Иванович, был чиновником среднего звена, однако известно, что он пробовал себя и в журналистском ремесле. Например, сохранилась рукопись его заметки под названием «Странные люди». Сам Дедлов считал себя «и православным, и русским»^[2].

Когда Владимиру было всего 4 года, их дом в Тамбове сгорел, и Кигны вернулись на родину матери, в Белоруссию. Сначала они поселились в деревне Фёдоровка, что под Рогачёвом. Чуть позже, неподалёку, семейство приобрело селение Дедлово. Благодаря Кигнам деревенька стала центром духовной жизни Рогачёвского уезда.

Образование получил в Москве, сначала в немецкой «Петришуле», затем в русской классической гимназии. В 15 лет он увлекся идеями крестьянского социализма и даже организовал пропагандистский кружок. Это увлечение было недолгим и неглубоким, однако Дедлов был исключен из старшего класса гимназии, и ему пришлось завершать курс в ряде частных учебных заведений. «Мученичество» школьных лет, с муштрой и схоластикой, он впоследствии запечатлел в очерках «Школьные воспоминания» (Спб., 1902). В 1875 году Дедлов поступает на юридический факультет Петербургского университета.

В студенческие годы он сближается с художниками, знатоками искусств, группировавшимися вокруг профессора Адриана Прахова, печатает рецензии, литературно-художественные обозрения в журнале «Пчела». Дебют Дедлова как писателя — рассказ «Экзамен зрелости»^[3]. Начинающий писатель послал письмо Ивану Тургеневу, в ответ на которое получил доброжелательное напутствие (хотя рассказа Тургенев не читал), содержащее характеристику «объективного писателя», которого «изучение человеческой физиономии, чужой жизни интересует больше, чем изложение собственных слов и мыслей…»^[4]. Впоследствии рассказ перерос в автобиографическую повесть «Школьные воспоминания».

По окончании университета в 1878 году Дедлов служил в земском отделении министерства внутренних дел, совмещая службу с занятиями литературой; с 1880 года он стал постоянным автором «Недели», где были опубликованы циклы его очерков и этюдов: «Белорусские силуэты», «Издалека» (Спб., 1887), «Мы. Этюды» (М., 1889). Он печатается в журналах «Наблюдатель», «Вестник Европы», «Книжках Недели» и др. под псевдонимами: Единица, и Дедлов (по названию родового имения Дедлово).

Его художественная проза печаталась в журналах: «Русское богатство», «Наблюдатель», «Дело», «Нива». «Спор славян» и сцены из повести «Сашенька» публиковались на страницах «Оренбургской газеты».

В конце 1880-х годов он выступает в «Неделе», публикуя критические разборы произведений Михаила Салтыкова-Щедрина, Дмитрия Мамина-Сибиряка, Василия Немировича-Данченко и других известных беллетристов^[5].

Друзьями Дедлова были выдающиеся люди своего времени: скульптор Марк Антокольский, химик Дмитрий Менделеев, художники — Илья Репин, Виктор Васнецов, Михаил Нестеров, Архип Куинджи, Иван Шишкин, Михаил Врубель (известен портрет Дедлова, сделанный Врубелем), поэт Аполлон Майков.

В 1886 году оставил службу, всецело посвятив себя литературе, искусству, путешествиям. В 1880-х годах совершил ряд экскурсий по русскому Западному краю, во Францию, Турцию, Италию и Египет. Путевые очерки К. собраны в книгах: «Приключения и впечатления в Италии и Египте. Заметки о Турции» (СПб., 1888); «Франко-русские впечатления» (письма с парижской выставки 1889, СПб., 1890); «Зигзаги по русскому Востоку» (СПб., 1894). Как турист, Дедлов отличался впечатлительностью, которая позволяла ему подмечать характерные и яркие явления. Несомненным достоинством творчества Дедлова является его слог, живой и бойкий, а также юмор, часто переходящий в шарж.

Результатом длительных поездок (в качестве корреспондента «Недели») явились «Приключения и впечатления в Италии и Египте. Заметки о Турции» (Пб., 1887), «Франко-русские впечатления. Письма с парижской выставки» (Пб., 1890). «Все образно, живо, весело, просто, жизненно — качество весьма редкое в описаниях путешествий», — писал рецензент «Русского богатства» о первой из этих книг^[6].

Достижения западной цивилизации Дедлов оценивает с точки зрения их пользы для народных масс. В 90-х гг. он пишет в популярных в то время малых жанрах (этюды, зарисовки «с натуры»), черпая материал из жизни городской интеллигенции, чиновничества и пр. Позднее эти произведения были объединены в сборники «Лирические рассказы» (Пб., 1902), «Просто рассказы» (Пб., 1904)^[7].

В 1891—1892 годах служил чиновником особых поручений Министерства внутренних дел по переселенческим делам Оренбургской губернии и Тургайской области. Объехав эти места, Дедлов описал свою поездку в очерках «По дальнему востоку», «В переселенческой конторе», «Переселенцы и новые места», которые были напечатаны сначала в газете «Оренбургский край», с которой Дедлов сотрудничал, а потом собраны в книге «Переселенцы».

В 1892 году выходит в свет единственная большая повесть Дедлова «Сашенька». В этом же году состоялось заочное знакомство Дедлова с А. П. Чеховым (встретились они немного позднее, их переписка охватывает период с 1892 по 1903 г.). Именно благодаря поддержке и связям Дедлова несколько пьес Антона Чехова ещё при его жизни были переведены на немецкий язык.

В 1890-х годах Дедлов служит в переселенческой конторе Оренбурга, где наблюдает мучительный процесс освоения Сибири русским крестьянством. «Переселенцы и новые места. Путевые заметки» (Спб., 1894) были высоко оценены критикой за правдивое изображение бедствий крестьян, страдающих от голода, болезней, нерасторопности и равнодушия чиновников^[8].

В то же время предложенная Дедловым переориентация переселенчества с Востока на Юг и Запад (с целью остановить онемечивание русских земель) вызвала возражения (в частности, у рецензента «Вестника Европы»). В очерках «Вокруг России. — Польша. — Бессарабия. — Крым. — Урал. — Финляндия. — Нижний. Портреты и пейзажи» (Пб., 1895), написанных на материале совершенной ранее поездки, обнаруживаются некоторые откровенно шовинистические тенденции, за что Дедлов был подвергнут резкой критике^[9].

С конца 1890-х годов Дедлов сотрудничает с газетой «Новое время», публикуя, в частности, очерки «Из деревни». Вступление (формальное) в «Союз русского народа» довершает характеристику противоречивой общественно-политической позиции Дедлова, эволюционирующей от либерально-буржуазного просветительства к консерватизму и шовинизму^[10]. Художественное творчество Дедлова конца 1890-х годов (особенно рассказ «На лоне природы») оценивалтся неоднозначно: к недостаткам критики отнесли склонность к шаржу, натуралистические подробности^[11], вторжение публицистики^[12]. На этом фоне ободряющим для Дедлова был последующий отзыв Чехова (о сборнике «Просто рассказы»): «…в них много былого, старого, но есть и что-то новое, какая-то свежая струйка, очень хорошая»^[13].

Во время войны России с Японией В. Л. Дедлов стал первым военным корреспондентом, за что был удостоен медалью Общества Красного Креста.

Последние годы жизни он провел на родине в Белоруссии, в имении Федоровка, страдая от одиночества и неизлечимых недугов. Трагически погиб в нелепом инциденте.

Могилы его и семьи были разграблены в 1930-40-х годах прошлого века.

Владимир Кигн-Дедлов оставил после себя богатое творческое наследие. Среди 11 изданных им книг общим объёмом 150 листов (по 3 500 знаков) сборники рассказов, повесть «Сашенька», трилогия «Варвар. Эллин. Еврей», автобиографическая повесть «Школьные воспоминания», комедия «Петербургский кузен», циклы очерков «Облава» («Белорусские силуэты») и др. Об издании его произведений хлопотал даже Антон Чехов^[14].

Путевые очерки Дедлова, публиковавшиеся на страницах периодики, критические разборы произведений русских писателей, а впоследствии и собственное художественное творчество сделали его имя не просто популярным среди современников, но и позволили историкам литературы Овсянико-Куликовскому, Энгельгардту поставить его в один ряд с такими писателями конца позапрошлого века, как: М. Альбов, К. Баранцевич, И. Ясинский, И. Потапенко, С. Каронин (Петропавловский), П. Гнедич, Д. Мамин-Сибиряк. Позже имя Кигна-Дедлова постоянно упоминалось уже в качестве писателя «чеховской поры», ассоциируясь с беллетристами так называемой чеховской школы: А. Тихоновым-Луговым, В. Бибиковым, А. Лазаревым-Грузинским, Л. Авиловой, Е. Шавровой, И. Леонтьевым-Щегловым.

Наследие Дедлова многогранно. Как литературный критик он не принимал «тенденциозной» литературы. «Хорошо устроена жизнь или худо — это не дело художника и ученого. Худо ли жить, хорошо ли и как сделать, чтобы жилось лучше, — это забота политиков и критиков»^[15]. Он высоко оценил Чехова, якобы свободного от «направленства»^[16], разойдясь здесь с Николаем Михайловским, сетовавшим на недостаточно выявленную авторскую идею в его творчестве. Дедлов утверждал, что «Чехов занимает бесспорно первое место среди своих сверстников. Его слог сжат и образен, идеи ясны, настроение цельно. Чехов не только художник и наблюдатель, но и мыслитель».

В вышедшей после смерти Чехова статье Дедлов указывает на созданный им психологический портрет «испуганного поколения 80-х годов», вписанный в «образ пореформенной, пореволюционной, уставшей от напряжения России»^[17].

Дедлов писал также о творчестве Казимира Баранцевича^[18], Игнатия Потапенко, в котором увидел «объективный» талант, выделив в особенности рассказ «На действительной службе»^[19]. Владимир Кигн анализировал и творчество Козьмы Пруткова^[20].

Дедлову — художественному критику принадлежит интересный очерк «Киевский Владимирский Собор и его художественные творцы» (М., 1901), где он рассказал о А. Прахове, В. Васнецове, П. Сведомском, В. Котарбинском, М. Нестерове, создававших живопись храма, в которой подчеркивал национальное своеобразие: «Пока искусство не стало на национальную почву, — нет искусства» (С. 35).

Он лично защищал панно Михаила Врубеля «Принцесса Греза» и «Богатырь», вступив в полемику с Максимом Горьким^[21].

В его публицистике, помимо вышеназванных путевых очерков, выделяются «Школьные воспоминания», где он стремится выявить пороки школьной системы, формирующей современное «хворое» поколение.

Тема воспитания личности является центральной и в рассказах, и в его повести «Сашенька», в которой ставится актуализировавшаяся на рубеже 1880-90-х годов проблема «отцов» и «детей» применительно к новым поколениям. Главный герой повести, студент Александр Кирпичев (Сашенька), своей молчалинской беспринципностью и житейским прагматизмом противопоставлен родителям-«отцам», чье догматичное поклонение идеям 1860-х годах изображено иронично. Сатирические краски, однако, не единственные в образе героя. В третьей части повести Сашенька, косвенно виновный в гибели двух человек (один из них — сокурсник-террорист, тщетно искавший у Сашеньки убежища), испытывает угрызения совести и ищет утешения в толстовских идеях всепрощения. Авторской концепции интересно задуманного характера не хватает определённости. История Сашеньки дана на фоне колоритных зарисовок петербургской и провинциальной жизни (светские гостиные, студенческие аудитории, рестораны и т. д.). Повесть вызвала многочисленные и разноречивые отзывы в критике^[22]. Популярность повести в 1890 годы отмечал Максим Горький: «Часть молодежи увлекалась железной логикой Маркса, большинство её жадно читало роман Бурже „Ученик“, Сенкевича „Без догмата“, повесть Дедлова „Сашенька“ и рассказы о „новых людях“, — новым в этих людях было резко выраженное устремление к индивидуализму. Эта новенькая тенденция очень нравилась, и юношество стремительно вносило её в практику жизни, высмеивая и жадно критикуя „обязанности интеллигенции“ решать вопросы социального бытия»^[23].