Калина красная (повесть)

Повесть Василия Шукшина «Калина красная» рассказывает о последнем, трагическом витке судьбы рецидивиста Егора Прокудина. Сюжет разворачивается как история болезненного и обречённого возвращения к истокам, к земле и к самому себе. Действие начинается в исправительно-трудовом лагере, где сорокалетний Егор, по кличке Горе, отбывает последний день срока. В кабинете начальника он декларирует желание честно жить и заняться сельским хозяйством, но его легенда о бухгалтере, пострадавшем из-за ревизии, звучит шаблонно. Гораздо важнее для него фотография Любови Байкаловой — женщины, с которой он познакомился заочно. Её «доверчивое русское простое лицо» становится для него символом спасения, «покоем» от прежней жизни.

Оказавшись на воле, Егор охвачен ликованием. Однако его первый маршрут — не к Любе, а в городскую «малину». В убогой квартире собрались его бывшие сообщники: циничный и опасный Губошлёп, певица Люсьен, туповатый Бульдог. Здесь, в атмосфере пьяного ожидания ограбления ларька, Егор чувствует себя своим: он пляшет «барыню», читает есенинские стихи о «звериных правах». Но именно здесь же случается первый слом. Когда Губошлёп с издёвкой говорит о его «душе», Егор в ярости набрасывается на него, защищая свою сокровенную «болячку» — тоску по чему-то настоящему. В момент провала операции и милицейской облавы Егор помогает «братве» скрыться, но сам делает выбор. Он бросает Губошлепу: «Я, кажется, действительно займусь сельским хозяйством». Этот почти шутливый уход становится первым шагом к разрыву.

Приехав в село Ясное, Егор пытается играть роль «бухгалтера Георгия», но Люба, получившая письмо от начальника лагеря, знает правду. Её любовь — не слепая, а сознательная и жертвенная — становится для него испытанием и прибежищем. Вхождение в семью Байкаловых — это череда психологических поединков и притирок. Он сталкивается с подозрительностью и страхом стариков-родителей. В диалоге с отцом, Фёдором, Егор из оправдывающегося быстро перехватывает инициативу, устраивая шуточный «допрос» самому старику про колоски и собрания, чем парадоксально вызывает его уважение. Суровый брат Любы, Пётр, молчаливый фронтовик с «свинцовой» силой, испытывает его в бане, где по нелепой случайности Егор ошпаривает его кипятком. Их примирение и признание происходят позже, в тёмной бане, за бутылкой «Рэми-Мартина» и проникновенным дуэтом «Сижу за решёткой в темнице сырой…». Этот момент братания «по несчастью» — один из ключевых в повести.

Егор пытается честно работать — сначала шофёром у директора совхоза, но быстро бросает, не вынося роли подчинённого, ощущения, что он «все время улыбается». Его душа, «наскипидаренная», ищет не работы, а искупления. Он находит его в тяжёлом труде тракториста, в единении с бескрайним полем и весенней землёй. Однако прошлое не отпускает, проявляясь в приступах тоски, нервных срывах и странных поступках, вроде организации пьяного «праздника» для случайных людей в городе. Кульминацией нравственных мук становится тайная поездка с Любой в деревню Сосновку к старухе Куделихе. Под видом работника соцобеспещения он приходит в избу к своей матери. Не смея открыться, он слушает, как она плачет по двум сыновьям, пропавшим в голодные годы. Эта сцена — акт глубочайшего, немого покаяния. После отъезда, разрыдаясь, он признаётся Любе: «Мать это, Люба. Моя мать». В этом признании — вся его боль, раскаяние и обретение самого себя.

Мир, который покинул Егор Прокудин, не прощает побегов. К нему приезжает молодой сообщник Шура с деньгами и намёком от Губошлёпа на то, что «игра» не закончена. Егор в ярости избивает посыльного, отбрасывает деньги и прогоняет его, понимая, что этим обрывает последние нити и подписывает себе приговор. Развязка настигает его в поле, в момент труда и относительного покоя, когда он пашет землю. К берёзовому колку, который он так любил, подъезжает «Волга». Из неё выходят Губошлёп, Бульдя и Люсьен. Губошлёп, чьё спокойствие продиктовано завистью и мстительностью, не может смириться с чужим прозрением. Их короткий диалог у рощицы — столкновение двух несовместимых правд. «Нам — конец, а он будет землю пахать?.. Он не вышел. Он только ещё идёт», — говорит Губошлёп, заманивая Егора в берёзовый лесок для «разговора». Звучит выстрел.

Люба и Пётр, предупреждённые стариками о визите незваных гостей, мчатся в поле и находят раненого Егора. Он умирает по дороге в больницу на руках у Любы. Его последние слова — не о себе, а о заботе к близким: «Деньги… раздели с мамой…». Его смерть на родной земле, «приникнув щекой», как когда-то в детстве он прислушивался к гулу телеграфных столбов, изображена как горькое и поэтическое упокоение. Однако повесть не заканчивается этой личной трагедией. Пётр, охваченный холодной и страшной яростью, на своём самосвале настигает и давит уезжающую «Волгу» с убийцами. Этот финальный акт стихийной крестьянской мести, выходящий за рамки закона, восстанавливает высшую, архаическую справедливость, замыкая круг насилия. Гибель Егора под цветущими берёзами, к которым он тянулся всей душой, — это гибель человека, так и не сумевшего до конца вырваться из клетки прошлого, но до последнего жаждавшего света и любви.

В повести Василия Шукшина «Калина красная» языковые средства с интенсифицирующей функцией являются не просто стилистическими элементами, а фундаментальным конструктивным принципом, формирующим художественную реальность и авторский идиостиль. Анализ текста, представленный в исследовании Е. Ю. Логиновой, позволяет утверждать, что категория интенсивности, понимаемая как качественно-количественная семантическая категория, становится для Шукшина одним из основных инструментов моделирования повествования. Она служит для стилистического усиления, акцентирования внимания на ключевых сторонах изображаемой действительности, выступает способом глубокой психологической характеристики героя, средством выражения его скрытых чувств и уточнения авторских оценок, а также выполняет функцию композиционного членения текста. Это активное использование разноуровневых интенсифицирующих средств позволяет писателю передавать тончайшие смысловые и эмоциональные оттенки речевых ситуаций, одновременно материализуя собственное отношение к происходящему и организуя текст в соответствии с художественным замыслом. Сплошная выборка выявила в повести 166 единиц с подобной семантикой, что подчёркивает её системообразующую роль^[3].

На лексическом уровне Шукшин демонстрирует виртуозное владение всем спектром усилительных средств. Помимо частотных, но стилистически «стёртых» интенсификаторов, таких как «очень» и «сильно», он обращается к значительно более экспрессивным наречиям образа действия и степени. Эти единицы не только усиливают признак, но и привносят в высказывание дополнительные семантические компоненты: возмущения («зловеще спокойный»), восхищения («ослепительно белый»), невероятности или интенсивности («чрезвычайно малый»). Важную группу составляют интенсификаты — слова, уже в своём ядерном значении содержащие сему высокой степени признака. Среди них немногочисленные, но выразительные прилагательные и причастия («юркий», «изумлённая»), и значительно более представительный пласт глаголов, передающих интенсивность действия: «взмолиться», «презирать», «реануть», «садануть», «грянуть», «лаяться». Многие из этих глаголов относятся к разговорному и просторечному регистру, что органично вплетается в общую стилистическую стратегию Шукшина, берущую за основу живую народную речь. Усилительный эффект зачастую рождается на стыке прямого и переносного значения, через метафоризацию, когда вторичное значение лексемы несёт мощный заряд экспрессии: «глаза горели злобой», «присохла к мужику», «кисло сделалось». Особую выразительность привносят фразеологизмы, зачастую обозначающие предельную степень состояния: «вдохнул всей грудью», «тишина гробовая», «сердце из груди выпрыгнет». Их использование не только интенсифицирует повествование, но и прочно связывает его с образной системой фольклорного и разговорного языка, усиливая достоверность и эмоциональную глубину^[3].

На морфологическом уровне интенсивность выражается, прежде всего, через формы степеней сравнения качественных прилагательных и наречий («крепче», «приятнейшая»), которые прямо указывают на увеличение меры признака. Суффиксы субъективной оценки у существительных и прилагательных сами по себе становятся средством усиления и эмоциональной оценки («ворюга несусветный», «стахановец вечный»). Существенную роль играют местоименные слова и усилительные частицы («какой», «как», «такой», «так»). Они организуют предложения с яркой эмоциональной окраской, часто осложняя высказывание дополнительным, положительным или отрицательным, оценочным значением, что напрямую связано с субъективной природой самой категории интенсивности^[3].

Синтаксические средства интенсификации отличаются большим разнообразием и часто используются в синергии с лексическими, создавая кумулятивный эффект. Классическим приёмом является построение сложноподчинённых предложений с придаточными меры и степени по модели «так … что», где указательное слово «так» маркирует высокую степень, а придаточная часть раскрывает её следствие. Широко применяются сравнительные обороты с союзом «как», делающие признак или действие зримым и выпуклым («худой, как нож», «нежный, как корова»). Мощным инструментом усиления выступают различные типы повторов: от удвоения наречий («тихо-тихо», «крепко-крепко») и лексических повторов в рамках предложения до развёрнутых повторов в целых высказываниях, создающих эффект градации и эмоционального нагнетания. Особый интерес представляет аналитическая синтаксическая конструкция со значением интенсивности, образуемая сочетанием частицы «всё» с глаголами несовершенного вида («всё смотрела», «всё улыбался»). Эта устойчивая структура передаёт значение длительности, непрерывности и нарастания действия, где «всё» функционирует как формальный компонент-усилитель, приобретая черты частицы^[3].

Подлинное мастерство Шукшина проявляется в комплексном, многоуровневом использовании интенсифицирующих средств в пределах одного высказывания. Писатель нередко совмещает лексические интенсификаторы, фразеологизмы, синтаксические повторы и сравнительные конструкции, создавая плотную, насыщенную экспрессией ткань повествования. Этот приём позволяет достичь максимальной эмоциональной концентрации, глубокого психологизма и сильнейшего воздействия на читателя. Таким образом, языковые средства с интенсифицирующей функцией в «Калине красной» выступают как системообразующий элемент поэтики Шукшина^[3].

• Snowball Berry Red & Other Stories / Ed. by Donald M. Fieme, with transl. by Donald M. Fiene et al. Ann Arbor: Ardis, 1979. 253 p. (английский);
• Snowball Berry Red // Contemporary Russian Prose. Ann Arbor: Ardis, 1980. 462 p. (английский);
• Кэлина рошие. Ун пункт де ведере. Оамень енержичь. Яр диминяца с'ау трезит. Пынэ ла ал трейля кынтат ал кокошилор. Кишинев: Литература артистикэ, 1986 (молдавский).