Золотистого мёда струя из бутылки текла…

Стихотворение написано 11 августа 1917 года в Алуште. В беловом автографе есть посвящение «Вере Артуровне и Сергею Юрьевичу С<удейкиным>». Судейкины в 1917 году снимали комнату на даче в Алуште (в Профессорском уголке), и поэт несколько раз приходил к ним в гости. В стихотворении он называет «хозяйкой» В. А. Судейкину и передаёт разговор с ней. Эта беседа, созерцание её крымского сада, виноградника и дома вызывает у поэта ассоциации с культурой Древней Греции и персонажами «Одиссеи» Гомера^[1][2][3][4].

Сама В. А. Судейкина (в последнем браке Стравинская) в дневнике так описывает событие, вдохновившее поэта:

Летом 1917 г. мы жили в Алуште. Вдруг появился Осип Мандельштам. Мы повели его на виноградник ― нам больше нечего показать вам. И нам нечем было угостить его, кроме чая с мёдом. Без хлеба. Но беседа была живая, не о политике, но об искусстве, литературе, живописи… 11 августа он пришёл снова и принёс свои стихи^[1].

Впервые опубликовано 8 июня 1918 года в газете «Знамя труда» под заголовком «Виноград». Текст не имеет других редакций и вариантов, но в первых публикациях в периодике печатался с погрешностями. Впервые без погрешностей опубликован в 1922 году в сборнике «Tristia» (Пб.; Берлин)^[1].

Стихотворение называют образчиком «домашнего эллинизма» О. Э. Мандельштама^[2]. В Крыму в голодные годы накануне революции и Гражданской войны вынужденно собрались многие деятели культуры. О. Э. Мандельштам увидел в истории Крыма (Тавриды, северной Эллады) мифологическую параллель с современными событиями: Одиссей, который после падения Трои долго пытался добраться до родины, вынужденно оказался на земле киммерийцев. «Хозяйка» в стихотворении, называя Крым «печальной Тавридой», по сути, следует Гомеру, который назвал эти земли «печальной областью». Как и Одиссей, О. Э. Мандельштам и его друзья оказались здесь не по собственной воле, а были «занесены судьбой», водоворотом большого исторического катаклизма. Их будущее туманно и от них не зависит. Они пытаются убедить себя, что у них всё хорошо («мы совсем не скучаем»). Брошенный через плечо взгляд хозяйки в стихотворении исследователи считают символическим знаком сомнения в высказанном утверждении^[3]:

Золотистого мёда струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела.

Во второй строфе поэт описывает опустевшие улицы Алушты в период сбора винограда («Бахуса службы»), когда все местные жители заняты этой работой^[3]:

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни

Сторожа и собаки, — идёшь, никого не заметишь.

Как тяжёлые бочки, спокойные катятся дни.

Далеко в шалаше голоса — не поймёшь, не ответишь.

Неспешное для героя течение дней в августе сравнивается с катящимися винными бочками, потому что именно они становятся для поэта характерной приметой времени в Алуште. Он видит на улице лишь сторожей и собак, слышит в шалаше голоса (как предполагают исследователи, голоса крымских татар, охранявших виноградники). В третьей строфе описывается сад и дневной зной, от которого воздух будто плавится и кажется потоком текучего стекла («Где воздушным стеклом обливаются сонные горы»). От того же зноя «на окнах опущены тёмные шторы». О. Э. Мандельштам тщательно фиксирует всё, что видит. Разговоры той встречи с Судейкиными тоже включаются в ткань стихотворения^[3].

Поэт описывает быт и домашнюю утварь, однако на всём этом лежит печать «благородной старины». Словосочетание «благородные, ржавые грядки» рождает ассоциации с древностью труда виноградаря^[5]. Эллинская культура связана с образами вина и мёда. Вино, мёд и само место, рождающее ассоциации с Элладой, становятся для поэта проводниками в иное пространство и время^[6]. Всё это позволяет поэту раздвинуть рамки времени и пространства: от современного дома и сада в Крыму — до безграничного времени мировой культуры. Сквозь пейзажи «каменистой Тавриды» поэт видит Элладу, крымская дача превращается в «греческий дом» Одиссея и Пенелопы^[5].

В образах четвёртой строфы исследователи видят аллюзию на стихотворение В. А. Комаровского «Закат»: «Мне плоть мерещится изрубленных бойцов, / В кудрявой зелени мелькают чьи-то лица…»^[1]. Подобный образ виноградника как «кудрявого войска» использовал и Андрей Белый в «Путевых заметках» (1911)^[3].

В пятой строфе возникает двоящийся женский образ: «любимая всеми жена, — / Не Елена — другая». Елена ― героиня «Илиады», ставшая поводом для начала Троянской войны; «другая» ― жена Одиссея Пенелопа, которую вынуждали к новому замужеству. Надеясь дождаться мужа, она дала обещание выйти замуж снова, только когда закончит ткать саван для свёкра, но каждую ночь распускала пряжу («вышивала» в стихотворении ― поэтическая вольность)^[1]. Также высказывается предположение, что «вышивание» появляется не случайно: В. А. Судейкина занималась вышиванием, и именно в её образе поэт прозревает образ другой «всеми любимой жены» — Пенелопы^[3].

Тема «золотого руна», взятая из другого античного мифа, вызывает у исследователей много вопросов. По одному из предположений, всё стихотворение представляет собой описание встречи у Судейкиных и беседы с ними. В этом контексте мог обсуждаться не только миф, но и журнал «Золотое руно», одним из оформителей которого в 1908 году был Сергей Судейкин^[3]. Также миф о золотом руне с сюжетом об Одиссее связывают на основе общего для них мотива возвращения^[6].

Золотое руно, где же ты, золотое руно?

Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,

И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,

Одиссей возвратился, пространством и временем полный.

Движение времени в стихотворении тяжёлое и вязкое: это и тягучая струя золотистого мёда, и тяжёлые винные бочки, и тяжёлые морские волны^[7]. Время обретает почти материальную осязаемость. И в финале образ Одиссея, который «возвратился, пространством и временем полный», вызывает ассоциации с полнотой жизни, «с устойчивостью её коренных законов и ценностей». Дом, мёд и вино, труд виноградаря, вышивание Пенелопы (её верность), уход Одиссея и его возвращение — всё это вечно и бесконечно воспроизводимо во времени. Стихотворение звучит как утверждение ценности человеческой жизни и её фундаментальных основ^[5].

Тема связи времён, сквозная в творчестве поэта, здесь тоже становится центральной. Современные пейзажные и бытовые реалии пронизываются мифологическими мотивами и образами^[8]. По словам С. И. Кормилова, в этом стихотворении О. Э. Мандельштам достиг совершенства в соединении разных образных планов: «мирового с домашним, вековечного с житейски обыденным, фантастического с достоверным»^[5].

Наиболее прямая параллель прослеживается со стихотворением «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…», написанным двумя годами ранее (1915). Оба произведения обращаются к гомеровскому эпосу — «Илиаде» и «Одиссее» соответственно — и используют античность как инструмент философского размышления. При этом способ взаимодействия с древнегреческим миром в этих стихотворениях различен:

• Образ времени (сходство). В обоих стихотворениях время монументально и замедленно. В «Бессоннице…» оно растягивается через ночное бодрствование и чтение огромного списка кораблей «до середины». В «Золотистого мёда…» время буквально овеществляется, становясь густым и тягучим, как льющийся мёд или катящиеся бочки.

• Вектор движения (различие). В «Бессоннице…» движение стремительное и направленное: «тугие паруса» и сравнение кораблей с «журавлиным поездом» подчёркивают целенаправленный полёт к Трое. В «Золотистого мёда…» движение иное — оно цикличное и возвратное, от реального крымского сада к античному мифу и обратно, что создаёт ощущение «тягучего» времени.

• Любовь как первооснова (абсолютное сходство). Оба стихотворения сходятся в трактовке любви как главной движущей силы мироздания. Заданная в «Бессоннице…» формула «И море, и Гомер — всё движется любовью» находит сюжетное воплощение в «Золотистого мёда…», где финалом и смыслом долгого пути становится возвращение Одиссея к Пенелопе^[9][10].