За гремучую доблесть грядущих веков…

Стихотворение написано 17—28 марта 1931 года (ранняя редакция). Последняя редакция выполнена в конце 1935 года^[4].

По свидетельству жены поэта Н. Я. Мандельштам, в начале 1930-х годов поэт ожидал тюрьмы, ссылки или смертной казни. Последнего варианта он особенно боялся. А в период после создания стихотворения в 1931 году и до его окончательной редакции в 1935 году поэт переживает арест и ссылку в Чердынь, а затем в Воронеж^[5].

Из ранних редакций выделились стихотворения «Неправда» и «Нет, не спрятаться мне от великой муры…»^[6]. Сохранилось множество черновиков стихотворения. И. М. Семенко в книге «Поэтика позднего Мандельштама» (1997), исследуя рукописи произведения, пытается восстановить ход работы поэта над ним, а также показывает, как из одного стихотворения вырастает целый цикл^[7].

В первой редакции была фигура поющего, и часть текста представала как его песня, по словам автора, «вроде романса». В ходе работы над стихотворением в нём появляется обращение лирического героя к поющему^[6][2]. Дольше всего поэт искал последнюю строку. В черновиках у неё есть множество вариантов, но окончательный появился только в 1935 году^[5].

Впервые опубликовано в 1955 году в Нью-Йорке в книге С. К. Маковского «Портреты современников» (стр. 398)^[6]. В первой публикации последняя строка отличается от окончательной редакции («И неправдой искри́влен мой рот»)^[8].

С. Ю. Куняев считает, что мотивы в строках 5, 9—10 стали откликом на строки популярного в начале 1930-х годов стихотворения Э. Г. Багрицкого «ТВС» (1929)^[9]:

А век поджидает на мостовой <…>

Но если он скажет «солги» — солги.

Но если он скажет «убей» — убей.

Враги приходили <…>

Их нежные кости сосала грязь.

Над ними захлопывались рвы.

Диалог лирического героя с веком начался в стихотворениях 1920-х годов («Век», «1 января 1924», «Нет, никогда, ничей я не был современник…»). Здесь поэт возвращается к этому диалогу, однако теперь меняется образ века. В 1920-х годах он представал как зверь с перебитым хребтом, а лирический герой видел себя его неотъемлемой частью, готов был прийти ему на помощь. В стихотворении «За гремучую доблесть…» век проявляет свою хищную сущность, появляется в образе века-волкодава^[10]. Герой противопоставляет себя волчьей крови своего века: он по природе человек, а не волк. Тем самым он утверждает свою неподвластность жестокому веку, а значит, превосходство над ним. За сохранение своей человеческой сущности герой готов пройти ссылку и каторгу^[1][2]:

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

Е. Г. Эткинд рассматривал стихотворение как финальное в трилогии о веке. Если в первых стихах трилогии поэт верит, что человека может спасти человек, его творчество, «дело его духа», то в финальном он ищет спасение в природе как в источнике добра^[11]. Герой, жаждущий спасения, отворачивается от «хлипкой грязцы» и «кровавых костей в колесе» и обращает свой взгляд к первозданной природе^[5]. «Первобытная краса» Сибири для героя — награда-наказание, гибель-очищение. Её идиллический пейзаж («сияли всю ночь голубые песцы»^[12] «…течёт Енисей / И сосна до звезды достаёт») рассматривается как «одухотворённое пространство свободы», которой можно достичь лишь ценой жертвы^[1].

Образ поющего, к которому обращался лирический герой в черновых вариантах стихотворения, превратился в окончательной редакции в некоего alter ego героя. По мнению Н. А. Струве, мольбы «запихай», «уведи» герой обращает «к собственному гению», «к собственной судьбе»^[13].

Т. Л. Ревякина находит в стихотворении пушкинские и лермонтовские подтексты, особенно в мотивах чести и одиночества поэта^[14].

И. З. Сурат видит в нём параллели с драматической поэмой Н. С. Гумилёва «Гондла» (1917), в которой описано противостояние исландских воинов, называемых «полярными волками», и королевича Гондлы, поэта, который по крови не кровожадный «волк», а «лебедь», воспевающий прекрасное в мире^[5].

Финальная строка («И меня только равный убьёт») трактуется по-разному:

• как предчувствие гибели,
• как утверждение бессмертия поэзии (у поэта нет равных, поэтому его невозможно убить),
• как заявление своего права на суд равных;
• как исходящий из биографического контекста, вывод, что если расправа над поэтом и состоится, что это будет только по воле Сталина (однажды уже своей волей его пощадившего). А «равным» поэту он называется потому, что он воплощение власти, а поэзия, раз власть боится её, — тоже своего рода власть^[5]

Стихотворение написано разностопным анапестом (с четырёхстопными нечётными и трёхстопными чётными стихами). Рифмовка перекрёстная с мужскими окончаниями (abab). Это классический размер, который называют «балладным», потому что его ввёл в русскую поэзию В. А. Жуковский^[15].