Да будет жизнь!

Цезарис возвращается из командировки в Литву и узнаёт о смерти друга, с которым он был заключённым в фашистском концлагере. Его дочь Вероника готовит телепередачу о бывших узниках. Несмотря на тяжёлое прошлое, жизнь продолжается, и новому поколению важно помнить и уважать борьбу отцов за свою жизнь^[1][2][3][4].

Фильм состоит из трёх параллельно развивающихся сюжетных линий^[5][6][7]:

• Воспоминания двух друзей, оказавшихся в гитлеровском концлагере. Эта линия фокусируется на переживаниях и испытаниях, с которыми столкнулись главные герои в условиях нацистского плена.
• Попытка драматурга Вероники осознать и прочувствовать подвиг своего отца, что позволяет ей глубже осознать значение его действий в контексте военной истории.
• Связь поколений через общее прошлое, подчёркивающая важность передачи исторической памяти и опыта от старшего поколения к младшему.

Фильм снят на Литовской киностудии, дублирован на киностудии «Ленфильм»^[8].

• Режиссёр: Альмантас Грикявичюс.
• Сценаристы: Витаутас Жалакявичюс, Григорий Канович.
• Оператор: Йонас Томашявичюс.
• Художники-постановщики: Йеронимас Чюплис, Филомена Вайтекунене, Винцас Кисараускас.
• Звукорежиссёр: Довидас Ожеховас.
• Режиссёр дубляжа: Михаил Короткевич, звукорежиссёр дубляжа: Анна Волохова.

Съёмки проходили в 1968—1969 годах, полностью работа над фильмом была завершена в 1969 году.

Премьера состоялась 25 декабря 1969 года^[9][2], выход во всесоюзный прокат — 19 апреля 1971 года^[8]. Фильм посмотрели 4,3 млн зрителей^[8].

«Да будет жизнь!» получил положительные отзывы за глубокое исследование тем героизма и памяти. Фильм был отмечен за способность передать сложные эмоции и исторические реалии через призму личных историй персонажей.

Кинокритик портала «Кинопоиск» пишет: «Фильм отчасти напоминает „Ростовщик“. Он как и лента Сидни Люмета полон отсылок к событиям Второй мировой войны. Именно война фоновым режимом проносится в душах вполне себе респектабельных „жителей“ шестидесятых. Там их нерв. А вот современность, её милое очарование, холодность и некоторая порочность — все они будто списаны из лент Антониони. Причём, вероятно, возьмись Антониони копировать себя самого, думаю, что вышло бы хуже, нежели, чем у Альмантаса Грикявичюса. Фильм этим и берёт — контрастами и стилистикой. Модные дамы и респектабельные шестидесятые сменяются показом скорбной процессии пленных…»^[10]