Габричевский, Евгений Георгиевич
Евге́ний Гео́ргиевич Габриче́вский (фр. Eugène Gabritschevsky; 3 декабря 1893, Москва, Российская империя — 5 апреля 1979, Хаар (Бавария), ФРГ) — российский биолог и художник направления арт-брут. Его жизнь и творчество делятся на две ярко выраженные периоды: научную деятельность, принесшую ему признание в США и Франции, и художественный период, начавшийся после психического расстройства, в ходе которого он создал множество произведений, ныне признанных и экспонируемых в музеях.
Габричевский был открыт Жаном Дюбюффе благодаря своему брату Жоржу Габричевскому и впервые выставился в галерее Альфонса Шава в Вансе. Его работы вошли в знаменитое собрание Даниэля Кордье. Они были представлены в музее Аббатуа в Тулузе, в музее современного искусства Парижа, в Центре Помпиду и в Коллекции арт-брут в Лозанне.
Известный биолог в Германии и США, акварелист и рисовальщик, его жизнь известна в основном благодаря письмам брата Жоржа, который всегда был рядом.
Биография
Евгений Габричевский родился в Москве в семье высшей аристократии. Его отец, русский поляк, был бактериологом, работавшим с Луи Пастером в Париже и Робертом Кохом в Берлине. Он пытался изобрести вакцину против скарлатины в бактериологическом институте, основанном им в Москве, но умер в 1907 году, не успев завершить исследования. В память о нем в Москве был заказан бюст у Огюста Родена[1].
В семье Габричевских было пятеро детей. Евгений воспитывался в высококультурной среде. Мать, происходившая из семьи высокопоставленных чиновников, стремилась дать детям наилучшее образование. Евгений имел частных наставников по иностранным языкам, музыке, танцам, философии и праву. Дядя по матери принимал в своем московском дворце литераторов, среди которых был Лев Толстой. Евгений с четырнадцати лет путешествовал с семьей по Великобритании, Норвегии, Швеции[1].
Каникулы, проведённые в обширном семейном имении на Дону, позволяли детям наблюдать природу. Евгений рано проявил интерес к энтомологии и начал учёбу в начале Первой мировой войны в Московском университете, где специализировался на исследованиях наследственности[1].
Его научная деятельность началась по-настоящему в 1924 году, когда он учился в Колумбийском университете, Нью-Йорк. Исследования мутаций у насекомых, таких как пчёлы и мухи, позволили ему заложить основы первых законов наследственности. Для этого он работал с профессором Томасом Хантом Морганом, знаменитым своими исследованиями хромосом и генов, который в 1933 году получил Нобелевскую премию[2].
Научная работа Евгения была прервана, когда у него были выявлены нарушения поведения, из-за которых с 1929 года он был помещён в больницу Хаар. Причины этого внезапного и тяжёлого расстройства неизвестны. По словам брата Жоржа, это могло быть связано с несчастной любовью к американке, с потрясениями Революции 1917 года, последствия которой Евгений опасался для всей Европы, либо со смертью матери в 1930 году[2]. Жорж, младше Евгения на три года, никогда не оставлял брата, следил за его художественным развитием и продолжал им восхищаться:
Обычно после наступления шизофрении от человека мало что остаётся. Но ситуация иная, когда речь идёт о выдающейся личности. Один известный психиатр говорил мне, что в случае такой личности, как мой брат, «законы», выведенные нами для обычных людей, теряют всякую силу[3].
Творчество
Уже в 1948 году брат Габричевского обратился к Жану Дюбюффе, который начал
рассматривать работы здоровых и больных авторов одинаково, без деления на категории[4].
Два года спустя доктор фон Браунмюль, директор больницы Хаар, настойчиво приглашал Дюбюффе ознакомиться с работами Евгения. В том же году тринадцать произведений Габричевского были выставлены в Париже на первом Всемирном конгрессе психиатрии в госпитале Сент-Анн. Однако именно после знакомства с Альфонсом Шава, всегда ищущим новые культурные горизонты, Дюбюффе представил работы русского художника широкой публике. Дюбюффе сам приобрёл около десяти работ для своей коллекции арт-брут, а Альфонс Шава купил значительное количество гуашей, акварелей и рисунков, которые Жорж нашёл в сундуке, присланном из США и хранившемся в больнице[5]. Альфонс Шава стал первым коллекционером, который сразу признал в Евгении художника, не сводя его к болезни. В 1962 году Евгений писал ему:
Вы правы, я пишу видения горизонтов и фантастические театры. Иногда это становится, как вы говорите, нереальным искусством, сюрреалистической абстракцией[6].
Его художественный путь исключительно разнообразен и не имеет ничего общего с навязчивой манерой «шизофренических художников», описанных психиатром Гансом Принцхорном. Его жажда абсолютного, соединённая с огромной культурой, заставляла его постоянно развиваться, хотя к середине 1950-х годов, когда считалось, что его состояние улучшилось благодаря лечению, его творческая энергия пошла на спад[7].
Сохранились его первые светотеневые работы, созданные в 1927—1930 годах, когда начинались первые расстройства: «Бизоны в парке Йеллоустон» (1927), «Падение Вавилона» (1930), «Погребальные статуи в русской степи» (1928). Позже его вдохновляли буйство флоры и фауны: бабочки[8], хищные птицы, лианы, динозавры, цветы, напоминающие «Естественную историю» — серию рисунков Макса Эрнста, о которых Габричевский, однако, не знал, но которые поразили самого Эрнста, когда он их увидел[9].
Среди других тем, часто встречающихся в творчестве Габричевского, — хрупкие женские силуэты, женщины-гусеницы, гигантские плоды. В последние годы его работам свойственны образы раздутых, призрачных персонажей с большими глазами, устремлёнными в пустоту[10].
Эволюция и техника художника
До болезни Евгений Габричевский уже рисовал для собственного удовольствия как «воскресный художник».
Госпитализация превратила его в провидца, который пытался соединить научное и художественное воображение[11].
Таким образом, у него было два «инструмента»: один вёл его по пути арт-брут, другой — по стезе науки. Постепенно он освободился от всех художественных традиций и, по мнению Жана Дюбюффе, ни в коем случае не принадлежал к категории, созданной в 1970-х годах
вероятно, в маркетинговых целях
— арт-аутсайдеров[12].
Он использовал самые разные материалы: оборотные стороны ненужных листов, страницы календарей, административные циркуляры. Гуашь, карандаш, уголь, сепия, графит, акварель — всё это он пробовал ещё в период «воскресной живописи». Его техника заключалась в нанесении цветных полос кистью или руками, иногда с помощью тряпки или губки, чтобы выявить формы, которые затем завершал фигуративно мазками кисти. Он также применял сгибание бумаги и пятна как элементы техники[13].
До госпитализации художник создал множество экспрессионистских работ, к сожалению, утраченных; затем генетик в нём стал доминировать, особенно в изображении человеческой фигуры. Его гидроцефальные монстры с огромными глазами напоминают исследования генетика о мутациях[14]. В некоторых сценах он множит эктоплазматических существ, изображая обезличенное и деградированное человечество. Не зная ничего о внешних событиях, Евгений писал свои картины в нескольких километрах от Дахау во время Второй мировой войны, как будто его состояние провидца позволяло ему видеть сквозь стены палаты[15].
Художник также создал оригинальный язык из криптограммных знаков. Но главное в его поисках — обращение к истокам органической жизни, как видно на работе «Кораллы, выступающие в море» (гуашь, 30 × 21 см)[16].
По словам Люка Дебрена:
Габричевский, несомненно, предвосхитил по-своему «новый союз», о котором говорит физик Илья Пригожин, между художественным и научным воображением. Увы, возможно, за это предвосхищение он заплатил психиатрической госпитализацией[16].
Выставки
Евгений Габричевский неоднократно выставлялся в галерее Шава[17].