Я не слыхал рассказов Оссиана…

В. М. Жирмунский называл творчество раннего О. Э. Мандельштама «поэзией поэзии», т. е. «имеющей своим предметом не жизнь, <…> а чужое художественное восприятие жизни»^[4][5].

По словам С. Н. Бройтмана, лирический герой — поэт воспринимает явившиеся ему образы как чужие, воспринятые им по наследству от поэтов прошлого. При этом наследование традиции не зависит ни от кровного родства, ни от принадлежности какой-то земле или эпохе^[6]. Поэт — «медиум» мировой культуры, видящий в ней аналогии с настоящим. Стихотворение трактуется как программное выражение такой «всемирной отзывчивости» поэта^[7]. О. Р. Миннуллин идею стихотворения определяет как «утверждение причастности человека единому событию мировой культуры»^[8].

Я получил блаженное наследство —

Чужих певцов блуждающие сны…

«Блаженное» О. Р. Миннуллин трактует как полученное не сознательно, а свыше, помимо разума. Лирический герой не слышал рассказов легендарного шотландского барда Оссиана, но в видениях ему являются «Шотландии кровавая луна», «шарфы дружинников» и пр.^[8]

С. Баталов указывает, что «перекличка ворона и арфы» — цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Желание» («И арфы шотландской струну бы задел, / И по сводам бы звук полетел…»), который был потомком древнего шотландского барда Лермонта^[9]. По мнению Л. Л. Горелик, О. Э. Мандельштам создал в стихотворении мифическую родословную М. Ю. Лермонтова. Предполагают, что представление о Лермонтове как о врождённом гении, получившим свой дар от предков «через голову многих поколений», автор мог почерпнуть из статьи В. С. Соловьёва «Лермонтов». И хотя О. Э. Мандельштам, по свидетельству его жены, находил себе предков-поэтов своей национальности, а значит, близких по крови, в стихотворении лирический герой «получил блаженное наследство» от певцов другой крови. Он ощущает себя наследником чужих культур^[10][11].

В сравнении с таким «наследством» кровные связи и связи по месту рождения для поэта ничего не значат («Своё родство и скучное соседство / Мы презирать заведомо вольны»)^[8].

Поэт получает такое «наследство» не по своей воле, через память поколений. Причём в стихотворении указывается, что такое происходит с поэтами во все времена («И не одно сокровище...», «И снова...»), а значит, граница между «своим» и «чужим» словом размывается^[6].

И не одно сокровище, быть может,

Минуя внуков, к правнукам уйдёт,

И снова скальд чужую песню сложит

И как свою её произнесёт.

В последней строфе автор осознаёт принцип «возвратности поэтического слова». То есть стихи других поэтов и другие эпохи возрождаются в его стихах^[2][12]. Для поэта открываются границы времени и языка, поэтому песня шотландского барда и скандинавского скальда, исторически относящиеся к разным временам и культурам, становятся для него явлениями одного «мирового поэтического текста»^[8].