Сухочев, Александр Николаевич

Родился 15 февраля 1956 года в Ленинграде^[1]. В молодости работал художником-графиком. Окончил режиссёрское отделение Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК), мастерская А. А. Музиля (1990). Затем работал режиссёром в Таллинском драматическом театре, поставил два спектакля.

С начала 1990-х годов работал на киностудии «Ленфильм», сначала режиссёром-стажёром у Юрия Мамина и Виктора Аристова в фильме «Дожди в океане». В течение более чем трёх лет снимал свою дебютную режиссёрскую работу «Принципиальный и жалостливый взгляд», в силу экономических обстоятельств едва не ставшую последней лентой студии. Режиссёр и картина получили самые противоположные отзывы критиков, но, несмотря на это, были удостоены нескольких кинематографических наград.

Трагически погиб в 2007 году на 52-м году жизни. Похоронен в Санкт-Петербурге на Южном кладбище.

• 1996 год — Специальный приз жюри на кинофестивале «Окно в Европу» в Выборге за фильм «Принципиальный и жалостливый взгляд»;
• 1996 год — Диплом жюри на международном кинофестивале «Молодость» в Киеве за фильм «Принципиальный и жалостливый взгляд»^[2].

Российский кинокритик Михаил Трофименков полагает, что в картине «Принципиальный и жалостливый взгляд» режиссёр подчинил своей авторской воле потенциал таких индивидуальностей, как Рената Литвинова, Наталия Коляканова и Татьяна Окуневская. Кроме того,

«по пластике этот фильм принадлежит к „поэтической“ линии, зачарованной живописной красотой мира даже в её тлении и распаде. По интонации — к авербаховской традиции „ленинградской школы“, культивирующей печальные, предсмертные мотивы»^[3].

Дмитрий Савельев — автор и редактор нескольких киноведческих журналов, даёт более негативную оценку творчеству А. Сухочева. Он считает, что режиссура «Принципиального и жалостливого взгляда» тяжеловестна по причине нескольких обстоятельств. Главную злую шутку сыграл синдром первого фильма:

«автор с усердием неофита доказывает своё право на профессию. Это усердие ощущаешь физически. Каждый кадр выстроен с въедливой дотошностью, но от изобразительной опрятности тянет холодом и несвободой. <…> Режиссёр пытается сделать мне красиво и больно одновременно, эстетизируя одиночество, боль и отчаяние»^[4].