Рецепция фильма «Анна Каренина» (1914)

В случае фильма «Анна Каренина» можно говорить не об умышленной реминисценции (связь с фильмом «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота»), а о формообразующей силе первого впечатления от кинематографа. Для поколения 1910-х годов это впечатление (чаще всего детское) имеет определённый источник — комплекс мотивов, представленных программой братьев Люмьер и воспроизведённых без существенных изменений в продукции операторов, нанятых Люмьерами^[7].

В 1919 году кинокритик И. Н. Игнатов, на протяжении десятилетия наблюдавший за развитием отечественного кино, писал о реакции прессы на фильм «Анна Каренина». Судя по публикациям, создавалось впечатление, «будто не только кинематограф выигрывал и становился на твёрдую почву от демонстрации „Анны Карениной“, но и „Анна Каренина“ приобрела какие-то особые свойства, влиявшие на зрителя сильнее, чем то известное произведение, которое Толстой дал читателю»^[8]. Экранизация романа отмечалась рецензентами за «психологизм», но именно эта характеристика не могла заставить современников признать за фильмом самостоятельную ценность, выдерживающую сравнение с первоисточником. Психологическая трактовка образа Анны, напротив, вызвала противоречивые оценки. В частности, в кругах, близких МХТ, работа М. Н. Германовой оценивалась как далёкая от замысла Л. Н. Толстого. Так, М. П. Лилина отмечала, что в ленте «Екатерина Ивановна» по пьесе Андреева Германова выглядит несравненно убедительнее. М. А. Каллаш в письме к О. Л. Книппер-Чеховой от 31 мая 1914 года, судя по всему, отражая внутритеатральные разногласия, возмущалась: «Анна Каренина ничем не отличается от Василисы [в] „На дне“. Я хорошего и не ждала, но всё-таки такого издевательства над Толстым не могла себе представить»^[9]. Похожие претензии были связаны с воссозданием исторической эпохи. Так, в целом благожелательная рецензия Д. В. Философова указывала на анахронизм — слишком современный паровоз, «не похожий на своих собратьев конца семидесятых годов <…> с громадной трубой, расширяющейся кверху»^[10].

Возможно, ощущение «особых свойств» фильма возникало у зрителя 1910-х годов независимо от его достоинств как экранизации. Если это было чувством «уже виденного», то в ином измерении: картина затрагивала глубокое переживание, уже ранее соединившее в зрительском сознании сюжет «Анны Карениной» и кино. В конце 1890-х годов многочисленные отклики зафиксировали потрясение, которое вызвала у публики широко демонстрировавшаяся программа первых фильмов братьев Люмьер. Среди коротких лент этой программы наиболее сильное впечатление производила картина «Прибытие поезда на станцию Ла-Сьота». Большинство свидетелей первых сеансов описывали испуг, когда возникавший вдали состав начинал стремительно приближаться к зрителям. М. Горький в корреспонденции 1896 года так передавал это ощущение: «Он мчится стрелой прямо на вас — берегитесь! Кажется, что вот-вот он ринется во тьму, в которой вы сидите, и превратит вас в рваный мешок кожи, полной измятого мяса и раздробленных костей, и разрушит, превратит в обломки и пыль этот зал и это здание…»^[11]. Для русского зрителя конца XIX века к этому переживанию почти автоматически подключалась литературная параллель — финал романа «Анна Каренина». Письма В. В. Стасова, полные впечатлений от сеансов братьев Люмьер, запечатлели эту ассоциацию: «Как летит вдруг целый поезд жел. дороги из дали, вкось по картине, летит и все увеличивается и точно вот сию секунду на тебя надвинется и раздавит, точь-в-точь как в „Анне Карениной“ — это просто невообразимо»^[12]. Ю. Г. Цивьян считает, что в русском литературном сознании фильм Люмьеров и финал романа вступили в отношения псевдоморфоза. Как следствие — особая значимость «Прибытия поезда» для возникшего спустя десятилетие русского кинематографа: в период первых сеансов можно было с достаточной уверенностью предсказать, что в будущих экранизациях «Анны Карениной» сцена самоубийства будет ставиться не «по Толстому», а «по Люмьеру». Закономерно, что заключительный кадр гардинской ленты, воспроизведённый на развороте журнала «Искры» (1914, № 20, с. 156—157), по расположению состава относительно съёмочной аппаратуры представлял собой точное повторение мизансцены люмьеровской картины, с той разницей, что под набегавший паровоз бросалась героиня. При этом у Толстого решение этой сцены иное: Анна бросается не под локомотив, а под проходящий мимо вагон^[7].