Камера-обскура в России

Изобретение камеры-обскуры ошибочно приписывают итальянскому учёному Джамбаттиста делла Порта, который в трактате «Magia Naturalis» (1558) описал также принцип использования в конструкции вогнутого зеркала для исправления перевёрнутого изображения камеры-обскуры, а во втором издании трактата (1589) предложил использовать также двояковыпуклую линзу в качестве объектива^[2]. Кроме того, второе издание «Magia Naturalis» содержит описание оптического представления, устроенного автором с использованием камеры-обскуры. Оно демонстрировало изображение различных предметов, в том числе военных сражений, охоты, а также «деревьев…, лесов, гор, рек и животных». Учёный писал, что якобы не раз показывал «такого рода Зрелище» своим друзьям, которые находили его занимательным. Благодаря подобным практикам оптические проекции с использованием камеры-обскуры превратились из предмета научного исследования в своего рода «оптический театр», где представление разыгрывалось под музыку, при участии живых актёров и т. д.^[3]. На рубеже XVI—XVII веков подобное применение камеры-обскуры стало достаточно распространённым в Европе^[1].

В Россию камера-обскура попала значительно позже. Судя по всему, это произошло в 1721 году, когда такой оптический прибор в числе других проекционных аппаратов был приобретён для Кунсткамеры^[4]. Однако доступ к таким инструментам в России долгое время был ограничен. Лишь в конце XVIII столетия компактные камеры-обскуры, предназначенные для рисования видов с натуры, стали появляться в оптических лавках Санкт-Петербурга и Москвы. Только в 1820-е годы увеличенные в размерах камеры-обскуры стали демонстрироваться на городских площадях. Вероятно, сам аттракцион (подобно многим другим визуальным аттракционам эпохи) попал в Россию из Европы благодаря иностранным антрепренёрам^[1].

Для российского зрителя XIX века публичные демонстрации оптических проекций, производимых камерой-обскурой, были новшеством, тогда как в Европе подобные зрелища к этому времени были известны уже несколько столетий — как минимум с XVI века^[1].

В начале 1820-х годов в газетах Санкт-Петербурга и Москвы появлялись упоминания о новом аттракционе — публичных камерах-обскурах. В отличие от переносных камер-обскур размером с небольшую коробку, публичная камера-обскура занимала отдельное помещение. Это был чаще всего небольшой деревянный балаган, выстроенный вблизи «примечательной» местности, которая становилась предметом проецирования. За небольшую плату желающий мог понаблюдать за световой проекцией города на круглом светлом экране диаметром в полтора-два метра^[1].

До 1840-х годов кабинеты камеры-обскуры мало упоминаются в отчётах прессы о народных гуляниях в числе других публичных зрелищ. С 1840 по 1844 год жители Санкт-Петербурга могли посещать камеры-обскуры ежегодно. В 1840—1841 годы такие строения возводились, как и ранее, к народным гуляньям^[5]. Наиболее известная камера-обскура, принадлежавшая Р. А. Броссу, размещалась в 1842—1844 годы в лодке на Неве, рядом с Исаакиевским мостом. Это был «небольшой домик», внутри которого «на белом круглом камне два аршина в диаметре» зрителям представлялись городские виды, «беспрестанно изменяющиеся и замещающие друг друга дотоле, пока не кончится весь панорамический, или круговой, вид, представляющийся с Исаакиевского моста»^[6]. Поэтому газеты сравнивали камеры-обскуры с другими зрелищами — круговыми и подвижными панорамами. Наиболее величественное зрелище открывалось зрителям в солнечный день. Возможность узнать кого-нибудь из изобразившихся в камере-обскуре была едва ли не главным поводом туда отправиться. В газетных заметках неоднократно подчёркивалось, что при ясной погоде в оптических проекциях можно различать лица прохожих: «вы кланяетесь своему знакомому, — писали „Санкт-Петербургские ведомости“, — который, впрочем, не видит вас»^[7], или: «Смотрите — вот ваш добрый знакомый — узнаете ли вы его? Помилуйте, как не узнать, — малейшие черты лица заметны — видно, что он вёсел и улыбается»^[8].

Популярность кабинетов камеры-обскуры как визуального аттракциона Алина Новик связывает с новостями об открытии светописи, распространением фотографии. Связь между камерой-обскурой и изобретением фотографии тогда была неразрывной, так как фотографические изображения описывались как зафиксированные на плоскости проекции камеры-обскуры. Часто эти два феномена описывались в одинаковых терминах^[1]. В первой заметке о светописи в российской прессе говорилось, что «в изобретении Г-на Дагера лучи падают не на какое-нибудь гладкое тело, как в обыкновенной камере-обскуре, но на такое, которое покоряется действию лучей до того, что они входят в него и остаются на нём, как бы напечатанные»^[9]. Позже подобным образом принцип дагеротипии был описан и в «Санкт-Петербургских ведомостях», «Отечественных записках», «Художественной газете» и других изданиях^[1].

Французский физик и астроном Франсуа Жан Доминик Араго в конце 1830-х годов описывал фотографические опыты Дагера как эксперименты с камерой-обскурой и светочувствительными веществами. Такое представление о светописи позже было распространённым в периодике Парижа, а оттуда попало в периодику Санкт-Петербурга в переводах французских текстов либо в их вольных изложениях. Так, в марте 1839 года схожим образом принцип дагеротипии описали «Отечественные записки», ссылаясь на «источник, из которого черпали все другие журналы…, а именно: из слов Араго, произнесённых в Парижской Академии Наук»^[10]. В 1839 году в петербургской прессе появились переводы статей, ранее опубликованных в Париже, поэта Жюля Жанена и врача Альфреда Донне, в которых они описывали дагеротипию так же, как Араго. Например, Жанен охарактеризовал аппарат Дагера как «некоторого рода камер-обскуру сохраняющую навсегда… изображения» и сравнивал дагеротип с «обычным зеркалом», то есть камерой-обскурой^[11]. Впоследствии похожие образы часто использовались в текстах русских авторов. Так, «Библиотека для чтения» писала, что светопись «ничуть не чудеснее… изображения предметов в зеркале, стеклянном, серебряном или другом»^[12]. Параллель между камерой-обскурой и светописью постепенно стала повторяющимся мотивом в материалах прессы Санкт-Петербурга^[1].

Связь между давно известным эффектом камеры-обскуры и новым изобретением светописи в сознании современников была неразрывной. Фотография ассоциировалась с камерой-обскурой, а камера-обскура — с фотографией. Например, автор «Северной пчелы», посетивший камеру-обскуру Бросса, писал: «…любуюсь этим наивернейшим изображением природы, в тысячу первый раз удивляешься открытию Дагера, находящемуся доныне хотя ещё в детстве, но уже подающему важную помощь искусствам»^[13]. Кроме того, со временем устроитель камеры-обскуры разместил в одном помещении с ней дагеротипный снаряд, который должен был изобразить «все прелести Невы»^[14].

Проекции камеры-обскуры могли напоминать ранние фотоснимки в том числе потому, что последние требовали долгой выдержки, из-за чего они изображали преимущественно неподвижные предметы, в первую очередь — экстерьерные виды, снимать которые было проще в том числе за счёт яркого естественного света. В результате описание первых дагеротипов напоминало выдержки из рекламы камер-обскур: и то и другое нередко сводилось к перечислению главных городских достопримечательностей. При этом публичные кабинеты камеры-обскуры отличались от дагеротипов тем, что предлагали динамичные изображения. Показательно, что, описывая камеру-обскуру, устроенную в Санкт-Петербурге на народных гуляньях 1840 года, журналист, с одной стороны, декларирует её схожесть с дагеротипным аппаратом, а с другой — указывает на различие между ними, трактуя его как преимущество именно «тёмной комнаты»:

Очень счастливо придумал кто-то поставить, посреди всей этой движущейся толпы и оживленной площади, красивую будочку с камера-обскурою, которая, при прелестной светлой погоде, в полной красе. Ныне, когда во всей Европе ещё не могут надивиться открытиям Дагера, многим будет, конечно, весьма любопытно взглянуть на Камера-обскуру и подавшую первую мысль к изобретению дагеротипа: вы видите перед собою в миниатюре всю окружающую вас площадь с движущимся на ней народом. Дагер нашел средство, которым призрак великолепной площади и веселой толпы оставляет следы на пластинке, отражающей его. Мы можем обойтись без этого изобретения, потому что великолепная площадь и ликующий на ней счастливый народ у нас не преходящий призрак, а постоянная, неизменная деятельность^[15].

Журналист тем самым «перевернул» расхожий образ: если до этого светопись описывалась как застывшие проекции камеры-обскуры, теперь камера-обскура преподносилась как своего рода ожившая светопись^[1].

С 1844 года новых публичных кабинетов камеры-обскуры практически не появлялось в течение почти десяти лет, а старые прекратили свою работу. Популярность этого визуального аттракциона ушла. Это обстоятельство приводит к выводу, что «публичные представления с камерой-обскурой интересовали зрителей именно в связи с изобретением фотографии и пользовались популярностью до тех пор, пока новость о нём не перестала быть новостью». Никогда раньше или позже подобные демонстрации не были интересны русской публике более, чем после изобретения фотографии^[1].