Машинская, Ирина Викторовна

Родилась в Москве. Отец: Виктор Александрович Машинский, архитектор и художник-график. Мать: Наталья Исааковна Машинская (Юдович), химик. Дед по отцу, Александр Васильевич Машинский — выпускник ВХУТЕМАСа, театральный художник в 1920-х годах (Педагогический театр Григория Рошаля и др.); позднее московский архитектор, магистральный архитектор Первой Мещанской (Проспекта Мира). Окончила географический факультет и аспирантуру МГУ, где занималась теоретической палеоклиматологией и общей теорией ландшафта. Несмотря на окончание университета и аспирантуры с отличием, не смогла получить работу по специальности и вынуждена была оставить занятия наукой. В 1985 г. создала и вела детскую литературную студию «Снегирь». В 1987 г. переехала с семьёй в посёлок под Звенигородом, где работала диск-жокеем на местной радиостанции, автором музыкальных и литературных лекций. В 1991 г. эмигрировала в США. В начале эмиграции перебивалась случайными работами, была устным переводчиком в нью-йоркском агентстве по размещению беженцев, позднее работала учителем математики в старших классах средней школы, преподавала в Нью-Йоркском и Монклэрском Университетах. Живёт на северо-востоке Пенсильвании и в Нью-Джерси^[1].

До эмиграции почти не печаталась. С 1992 г. активно публикуется в изданиях России и Зарубежья. Англоязычные тексты и переводы на другие языки выходят в журналах и антологиях США, Канады и Европы. Автор одиннадцати книг стихов, переводов и эссеистики, в том числе, книги избранного «Волк» (НЛО, 2009) и «Книги отражений. Тринадцать открыток и одно письмо» («Кабинетный учёный», 2021). Редактор основанного совместно с поэтом Олегом Вулфом (1954—2011) в 2005 г. литературно-художественного журнала «Стороны света» (закрыт в 2019 году^[2]); соредактор (вместе с Робертом Чандлером и Борисом Дралюком) журнала «Cardinal Points» (также основанного совместно с Олегом Вулфом в 2010 г. и выходившего под эгидой Славянского Отделения Университета Брауна (Провиденс, США/ the Slavic Department of Brown University); закрыт в 2024 году^[2]).

Cоредактор, совместно с Р. Чандлером и Б. Дралюком (Robert Chandler and Boris Dralyuk) англоязычной антологии русской поэзии, «The Penguin Book of Russian Рoetry» (Penguin Classics, 2015). Сопереводчик изданной в 2018 г. книги стихов Льва Озерова «Портреты без рам».

В 2012 г. совместно с Борисом Дралюком получила Первую Премию Иосифа Бродского/Стивена Спендера за перевод из А.Тарковского на английский язык.

Первая премия в Первом Волошинском Конкурсе (2003); Первая премия в конкурсе «Русская Америка» («Потому что мы здесь», 2001; разделено с Владимиром Друком); лауреат Св-Филаретовской Премии (2002). Номинации на Премию им. Аполлона Григорьева («Стихотворения», 2001); Бунинскую Премию («Путнику снится», Проект ОГИ, 2004); Русскую Премию («Делавер», 2017) и др. В 2025 году вошла в короткий список Премии Андрея Белого в номинации «Проза» за книги «И я подумала о Скотте: Проза» и «Горизонт и пещера: Избранные эссе и проза. 1995–2024»^[3].

Поэт Владимир Гандельсман, рецензируя книгу «Путнику снится», определил основное ощущение от стихов Машинской как «мерцающую зыбкость и таинственность бытия»^[4]. Литературный критик Борис Кутенков в отзыве на «Книгу отражений» охарактеризовал её жанр как «внутреннюю эссеистику»^[5].

По мнению поэта Дмитрия Полищука,

Родная речь в иноязычном бытии неизбежно становится языком внутренним, про себя, и — лучшая метаморфоза, — читая Ирину Машинскую, чувствуешь, что для неё говорить «на родном» — значит стихами. Её слово легко вбирает новые реалии и сюжеты и даже использует элементы иного языкового строя и поэтики, но в основе — это голос памяти, детства или подсознания, где живая мелодичность — не дань форме, но естественное ощущение классической русской традиции как своего истока^[6].

Наталья Горбаневская пишет в Русской мысли:

И сама эта стихия — не столько чисто «музыкальная» <…> , сколько речевая, разговорная. Разговорную мелодику в русскую лирику на полных правах впервые ввела Ахматова, но у Машинской эта мелодика уже иная, «после Ахматовой», после всего нашего «не календарного двадцатого века»^[7].