Дикёттер, Франк

Дикёттер характеризует историю как изучение человеческих поступков и возможностей выбора. В беседе с Шао Цинь он подчёркивал значение первичных источников, интерпретации и качества повествования. В центре его интереса — не только решения руководителей, но и действия людей, которые приспосабливались к государственным кампаниям, обходили запреты или сопротивлялись им^[9].

В 2012 году Дикёттер и Джонсон обменялись полемическими текстами в The New York Review of Books. Поводом стала рецензия Джонсона на «Надгробие» Ян Цзишэна — исследование Великого голода. Джонсон утверждал, что Дикёттер преувеличивает новизну собственной книги и недостаточно признаёт приоритет китайского автора в использовании ряда источников. Он также считал необоснованными претензии Дикёттера к заимствованиям из интернета: по объяснению Джонсона, Ян ссылался на опубликованные в сети воспоминания очевидцев^[12].

В ответ Дикёттер указал на высокие оценки других китайских исследователей в своей книге и обвинил Джонсона в создании образа Ян Цзишэна как одиночного героя с исключительным доступом к архивам. Он настаивал, что работа Яна была частью более широкого открытия архивных материалов для исследователей. Джонсон в ответной реплике сохранил претензии к признанию научного приоритета и к академической корректности полемики Дикёттера^[13].

В первой монографии, The Discourse of Race in Modern China («Расовый дискурс в современном Китае», 1992), Дикёттер исследовал формирование расовых представлений у китайских интеллектуалов и их связь с национальной идентичностью. Антрополог Ральф Литцингер оценил книгу как существенный вклад в изучение китайского национализма, но счёл понятие расы недостаточно разграниченным с понятиями происхождения, этничности и нации. По его мнению, противопоставление Китая и Запада получалось чрезмерно жёстким, а влияние обсуждавшихся идей за пределами образованной элиты оставалось недостаточно выясненным^[16].

В последующих работах Дикёттер обратился к медицинским представлениям о сексуальности, наследственности и телесной норме. Этим темам посвящены Sex, Culture and Modernity in China (1995) и Imperfect Conceptions (1998). В книге Crime, Punishment and the Prison in Modern China (2002) он исследовал историю наказания и тюрем, а в Exotic Commodities (2007) — материальную культуру и повседневную жизнь. Его ранние исследования были преимущественно посвящены социальной и культурной истории Китая^[17][11].

Книгу Narcotic Culture: A History of Drugs in China («Наркотическая культура: история наркотиков в Китае», 2004) Дикёттер написал совместно с Ларсом Лааманом и Чжоу Сюнь. Авторы оспаривали представление об употреблении опиума в Китае как о повсеместной разрушительной зависимости. Они рассматривали различия между способами и масштабами употребления, а также утверждали, что запретительные кампании могли усугублять вред, способствуя переходу к более сильным наркотикам^[18].

Историк Тимоти Брук признавал богатство собранных свидетельств и обоснованность различения умеренного употребления и зависимости. Вместе с тем он считал ряд выводов недостаточно доказанным. В частности, Брук возражал против предположения, что распространение опиума уберегло Китай от разрушительного алкоголизма. Он также отмечал влияние современной полемики о запрете наркотиков на интерпретацию прошлого: по его оценке, авторы рисковали заменить прежнее однозначное осуждение опиума столь же упрощённой противоположной картиной^[19].

В The Age of Openness: China before Mao («Эпоха открытости: Китай до Мао», 2008) Дикёттер предложил пересмотреть изображение первой половины XX века исключительно как времени распада, войн и иностранного вмешательства. Он сосредоточился на четырёх сторонах открытости — политической жизни, перемещении людей, обмене идеями и развитии рынков. В его интерпретации Китай 1900—1949 годов был тесно связан с внешним миром, а приход коммунистов к власти обозначил разрыв со многими формами этого взаимодействия^[20].

В 2010—2016 годах Дикёттер выпустил три книги, охватывающие становление и развитие маоистского режима: Mao’s Great Famine, The Tragedy of Liberation и The Cultural Revolution. Хронологически они посвящены соответственно 1958—1962, 1945—1957 и 1962—1976 годам. В основе трилогии лежит обращение к местным партийным и государственным архивам и к опыту людей, переживших политические кампании^[2][21][22].

В «Великом голоде Мао» Дикёттер рассматривает Большой скачок и последовавшую катастрофу как результат политических решений, принуждения и разрушения хозяйственной жизни. Наряду с борьбой в партийном руководстве он описывает изъятие продовольствия, организацию труда, экологический ущерб и способы выживания населения. Его оценка — не менее 45 миллионов преждевременных смертей в 1958—1962 годах — включает смерти от голода и связанных с ним обстоятельств, а также от прямого насилия. Речь идёт об избыточной смертности — потерях сверх предполагаемого уровня смертей в отсутствие катастрофы^[23][21].

Экономический историк Кормак О’Града оспаривал обоснованность оценки в 45 миллионов. По его разбору, Дикёттер увеличивал исходную оценку Цао Шуцзи в 32,5 миллиона примерно наполовину, опираясь на расхождения между отдельными архивными данными и опубликованными местными сведениями. О’Града считал недостаточно обоснованным распространение такой поправки на всю страну; существенными оставались и допущения об обычном уровне смертности. Он также указывал на слабую доказательную базу отдельной оценки Дикёттера — не менее 2,5 миллиона погибших от побоев или пыток^[7].

Признавая ценность новых архивных свидетельств, О’Града критиковал и построение книги: накопление эпизодов жестокости, по его мнению, не заменяло объяснения региональных различий, состояния сельского хозяйства и механизмов катастрофы. При этом он не снимал с руководства ответственности за политику Большого скачка, но разграничивал преступную безответственность и доказанное намерение вызвать массовую гибель^[7].

Историк Энтони Гарно также поставил вопрос о репрезентативности архивных материалов в работах Дикёттера и Ян Цзишэна. Признавая убедительность описаний политических механизмов и местных трагедий, он рассматривал проблему перехода от таких свидетельств к общей картине голода^[24].

Писатель и критик Панкадж Мишра считал, что сосредоточенность на личности Мао обедняет объяснение катастрофы. В частности, он указывал на недостаточное внимание к изменениям политики, включая призыв Мао к пересмотру курса в ноябре 1960 года, и к международному контексту. По оценке Мишры, в книге также не раскрывалось первоначальное доверие многих китайцев к руководству: жертвы были подробно подсчитаны, но их надежды и жизненный опыт оставались недостаточно показанными^[25].

Историк Родерик Макфаркар высоко оценил масштаб архивной работы Дикёттера и Чжоу Сюнь. Особенно значимым он считал описание последствий политики для общества, а не только для партийной верхушки. Макфаркар полагал экстраполяции автора правдоподобными, одновременно подчёркивая, что удовлетворительная оценка потерь требует открытия всех архивов для независимых исследователей^[21].

В российском историографическом обзоре А. Е. Донская рассматривала работу Дикёттера в связи с более широким поворотом к архивным материалам и устным свидетельствам о голоде. Она отмечала расширение изучаемого периода до 1958—1962 годов и внимание к насилию. По её характеристике, дискуссии касались, в частности, осведомлённости руководства, степени его ответственности и различий между регионами^[26].

Сам Дикёттер в интервью 2017 года подчёркивал, что точное число погибших установить невозможно, и представлял 45 миллионов как нижнюю границу. Он отдавал предпочтение внутренним архивным сведениям перед опубликованной статистикой и связывал дальнейшее уточнение оценки с доступом к новым документам^[9].

Книга The Tragedy of Liberation: A History of the Chinese Revolution, 1945–1957 («Трагедия освобождения: история китайской революции, 1945—1957», 2013) посвящена гражданской войне и первым годам КНР. Дикёттер оспаривает представление о победе коммунистов как об однозначном освобождении населения. В центре его повествования — земельная реформа, кампании против объявленных врагами режима групп, политическое перевоспитание и постепенное устранение самостоятельности общественных организаций^[27][17].

В авторской интерпретации насилие сочеталось с обещаниями различным слоям общества: крестьянам — земли, предпринимателям — защиты собственности, интеллектуалам — свободы. Дикёттер прослеживает, как первоначальное привлечение союзников сменялось подчинением и преследованием отдельных групп. Он признаёт, что окончание войны породило надежды и что часть населения приветствовала коммунистов, но делает главным предметом книги последующее разрушение этих ожиданий^[27].

Историк Дженнифер Альтенхенгер, в целом положительно оценившая книгу, возражала против некоторых используемых аналогий. Названия «Большой террор» для китайских кампаний и «гулаги» для трудовых лагерей, по её мнению, делали китайский опыт значимым через сопоставление с более знакомыми западному читателю сюжетами. Рецензент считала, что книга могла бы лучше познакомить аудиторию с понятиями и особенностями, непосредственно относящимися к маоистскому Китаю^[28].

В The Cultural Revolution: A People’s History, 1962–1976 («Культурная революция: народная история, 1962—1976», 2016) Дикёттер рассматривает как саму Культурную революцию, начавшуюся в 1966 году, так и её предысторию. Одним из его тезисов является развитие после 1971 года неофициальных хозяйственных практик: частной торговли, обхода плановых ограничений и местных инициатив. Автор видит в них движение к экономическим переменам, начавшееся ещё до послемаоистских реформ^[29][22].

Синолог Даниэль Лезе критиковал недостаточную связь между местными примерами и общими выводами. По его оценке, книга не всегда позволяет понять, кем были инициированы хозяйственные изменения — крестьянами или местными руководителями, — и недооценивает самостоятельную роль идеологии. При этом рецензент отмечал доступность изложения и внимание к людям, обычно остающимся за пределами политической истории^[22].

Лезе привёл и конкретное возражение к работе с источниками. Высказывание о возвращении алюминия от производства значков к производству самолётов Дикёттер приписал Мао и отнёс к 1969 году. Рецензент указал, что сходная фраза уже встречалась как народная поговорка в письме студента Цзян Минляна в апреле 1968 года; её происхождение от Мао, по его заключению, не было установлено. Этот пример Лезе связал с более общей недостаточностью проверки происхождения и контекста цитируемых свидетельств^[22].

Джонсон критиковал недостаточную проверку служебных документов: чиновничьи отчёты могли отражать сведение счётов и политические ожидания, а Дикёттер, по оценке рецензента, создавал впечатление, что их содержание является установленным фактом. Утверждения об ухудшении грамотности и здравоохранения, указывал Джонсон, не сопровождались разбором исследований с противоположными выводами. Неубедительным он считал и подзаголовок «народная история»: книга оставалась преимущественно традиционным политическим повествованием с эпизодами повседневной жизни^[8].

В книге How to Be a Dictator: The Cult of Personality in the Twentieth Century («Как быть диктатором: культ личности в XX веке», 2019) Дикёттер вышел за рамки истории Китая. Он сопоставил культы личности Бенито Муссолини, Адольфа Гитлера, Иосифа Сталина, Мао Цзэдуна, Ким Ир Сена, Николае Чаушеску, Менгисту Хайле Мариама и Франсуа Дювалье. Центральный тезис книги состоит в том, что одной репрессии недостаточно для долговременного удержания власти: публичные ритуалы восхваления и управление образом вождя создают видимость всеобщей поддержки^[30].

В China after Mao: The Rise of a Superpower («Китай после Мао: становление сверхдержавы», 2022) Дикёттер обратился к истории реформ и возвышения КНР. Он оспаривает ожидание, что расширение рыночных отношений должно было привести к политической либерализации, и ставит под сомнение глубину самого перехода к открытой рыночной экономике. Как отмечала в обзоре книги исследовательница Кэйси Миура, местные архивы позволяют автору показать экономические кризисы, борьбу внутри руководства и решения, принимавшиеся под давлением текущих проблем^[31].

Рецензент Майк Кормак в The China Project считал книгу односторонней. Он отмечал, что при подробном описании коррупции, денежной эмиссии и хозяйственных неудач автор уделял недостаточно внимания росту благосостояния семей, распространению потребительских товаров, приватизации жилья и развитию особых экономических зон. Кормак характеризовал подход автора как враждебный: по его оценке, стремление доказать несостоятельность коммунистического правления вытесняло объяснение противоречивых результатов реформ^[32].

Кормак отдельно оспаривал приём, при котором общие рассуждения об экономике подкреплялись несколькими примерами из отдельных уездов: такие случаи, по его замечанию, не показывали распространённости проблемы и не доказывали её общенационального характера. Он указал и на утверждение Дикёттера о запрете «Скотного двора» Джорджа Оруэлла после 2014 года, сообщив, что книга продолжала свободно продаваться в Китае. Вместе с тем рецензент признавал ясность описания борьбы в руководстве и событий 1989 года^[32].

В Red Dawn Over China: How Communism Conquered a Quarter of Humanity («Красный рассвет над Китаем: как коммунизм завоевал четверть человечества», 2026) Дикёттер исследовал историю Коммунистической партии Китая от её основания в 1921 году до победы в 1949 году. Особое значение он придаёт советской помощи и организованному принуждению, оспаривая объяснение успеха партии прежде всего массовой поддержкой её программы^[33].

Писатель и исследователь Китая Джонатан Чатвин оспорил заявленную новизну этой интерпретации: современная историография уже учитывает насилие, советское влияние и неоднородность поддержки коммунистов. По его оценке, автор полемизирует прежде всего с официальным партийным повествованием. При этом Чатвин признавал широту привлечённых документов^[6].

Чатвин также указывал на недостаточное внимание к добровольной поддержке коммунистических идей и к ослаблению Гоминьдана из-за войны, инфляции и коррупции. По его мнению, победу КПК нельзя объяснить в отрыве от кризиса её противников и общего положения Китая^[6].