Ужин в Эммаусе (Веласкес)

На картине изображена девушка с тёмным цветом лица и белым чепцом, она стоит за кухонным столом, за которым видна только половина её тела. Левой рукой она держит глазурованный керамический кувшин, на столе также находятся другие фаянсовые и бронзовые кувшины, ступа и чеснок. На дальней стене висит плетёная корзина с белой салфеткой. Эти элементы, присущие жанру бодегон, привели к тому, что это произведение было описано испанским художником Антонио Паломино, как ещё один «бодегончик» среди ранних работ Веласкеса, поскольку, так же, как и на этой картине, на другой были изображены светильник, доска, кипящий котёл, накрытый крышкой, несколько тарелок, глазурованный кувшин, ступка и головка чеснока рядом с главным персонажем; а на стене висит на выступе тряпка и другие безделушки; и стоит мальчик с кувшином в руке и с ружьём на голове, и в своём злодейском костюме изображает очень смешного и забавного героя^[1].

Различия между этим описанием и дублинской картиной касаются как кипящего котла, так и светильника. Возможным объяснением является то, что холст «Ужина в Эммаусе» был обрезан в левой части, и вместе с ним с полотна исчез и слуга, который и есть тот смешной мальчик, хотя испанские искусствоведы Мартин С. Сория и Хосе Лопес Рей предположили, что на картине, возможно, и изображён мальчик^[2].

В 1933 году, во время чистки, под обширной перекраской фона было обнаружено окно, через которое видно Христа, благословляющего хлеб, и бородатого мужчину слева от него. Отсутствует второй ученик, от которого на полотне осталась изображена только одна рука, что опять же является следствием того, что картину в этой части обрезали. Изображённая таким образом сцена «Ужина в Эммаусе», описанная в Евангелии от Луки, 24, 13-35, превращает обычную картину в стиле бодегон во что-то божественное, трансформируя жанр, которым теоретики пренебрегают из-за его простоты, в произведение, достойное уважения^[3].

В то же время достойна восхищения и сама служанка, воспринявшая появление воскресшего Иисуса ученикам из Эммауса как знак его присутствия среди простых людей^[4].

Трюк с окном на заднем плане со священной сценой, который также был использован в работе «Христос в доме Марфы и Марии», заставил говорить о «картине внутри картины» или о зеркале, подобном тому, которое он намного позже нарисует в «Менинах»^[5][6].

Художник-пейзажист, искусствовед Аурелиано де Беруэте, увидев картину на выставке испанских мастеров в галереях Графтона в 1913 году, где она выставлялась (владельцем картины был Отто Бейт) и приписывалась кисти Веласкеса, первым высказал мнение, что это и есть оригинал Веласкеса, сравнив её с другой его работой «Два юноши за столом», хранящемся в музее Велингтона.

Несколько позже искусствовед немецкого происхождения Август Л. Майер представил другую копию «Мулатки», находившуюся в то время в галерее Гудстиккер в Амстердаме (ныне — в Чикагском институте искусств), как оригинальную версию, написанную Веласкесом, низведя версию Бейта до статуса копии или реплики, и за ним в этой оценке последовали некоторые другие критики, считавшие чикагскую версию «Мулатки» более качественной. После чистки 1933 года, в результате которой было обнаружено окно на заднем плане, Майер сам исправил своё прежнее мнение, признав также оригинальный характер этой версии, и данный критерий почти единодушно разделяли последующие критики^[7].

Отсутствие данных о живописном материале, удалённом после чистки в 1933 году, не позволяет узнать, когда было принято решение стереть окно «Ужина в Эммаусе», которого нет в чикагской версии, и не было ли это решение самого Веласкеса, который мог удалить его вскоре после завершения картины, что объяснило бы существование копий без этой сцены. Но нельзя исключать и возможность того, что окно с последующей сакрализацией натюрморта было добавлено уже после создания картины и, возможно, чьей-то рукой — сомнение, высказанное Лопес Реем, который считает невозможным подтвердить авторство Веласкеса в отношении этой части картины^[8].