Портлендская агентурная сеть

К концу 1950-х годов британские военные подводные исследовательские и конструкторские подразделения обосновались на острове Портленд, графство Дорсет^[1][2].

Корабль Её Величества «Оспрей» — учебная противолодочная база, расположенная в северной части Портленда. На базе проводились исследования и разрабатывались методы и оборудование для обнаружения подводных лодок^[3][4].

Конон Трофимович Молодый — советский разведчик. С семи лет учился в США, где провёл девять лет, в 1938 году вернулся в Россию^[5]. В 1940 году был завербован НКВД, в 1949 году поступил на службу в разведку и прошёл подготовку в качестве агента-нелегала — шпиона, работающего под прикрытием на территории иностранного государства без дипломатического иммунитета^[6][7][8]. Получил имя канадского гражданина Гордона Лонсдейла, и в 1954 году выехал из России в Канаду, где работал продавцом. В феврале 1955 года переехал в США, где связался со своим коллегой-агентом Рудольфом Абелем, а затем уехал в Великобританию. Поступил в Школу восточных и африканских исследований на курс китайского языка.

В 1956 году стал директором по экспорту в компании, которая сдавала в аренду музыкальные автоматы и вендинговые машины. В должности директора по экспорту ездил по Европе. За границей он мог встречаться с сотрудниками КГБ^[9][10].

Лона и Моррис Коэны — американские коммунисты. Моррис воевал в Интернациональных бригадах во время гражданской войны в Испании; после ранения был завербован советской разведкой^[11][12]. В ноябре 1938 года вернулся в США, где познакомился со своей будущей женой Лоной. Коэны поженились в июле 1941 года. Лона не знала, что Моррис был советским агентом, но он рассказал ей об этом вскоре после свадьбы^[13]. Лона перевозила секретные документы от Теодора Холла и Сэвилла Сакса из Манхэттенского проекта в советское консульство в Нью-Йорке. Среди доставленных Лоной документов — полная схема американской атомной бомбы. Информация об американской бомбе поступила в Москву за двенадцать дней до того, как США провели испытания. Основываясь на полученных разведданных, СССР удалось провести собственные испытания четыре года спустя^[11][14].

После того как в рамках проекта «Венона» началось раскрытие советских шпионов, действовавших в США, Коэны в июне 1950 года бежали из страны сначала в Москву, а затем в Польшу^[15][16]. В 1954 году они переехали в пригород Лондона^[17][18], где жили по новозеландским паспортам на имена Хелен и Питера Крогеров. Вскоре Крогеры связались с Лонсдейлом.

Гарри Хоутон ушёл в отставку из Королевского флота в 1945 году, а затем поступил на канцелярскую работу на корабль «Оспрей». Затем в 1951 году поступил на службу в британское посольство в Варшаве в качестве клерка в отделе военно-морского атташе. В поездке его сопровождала жена Пегги. Он познакомился с полячкой Катариной, вскоре влюбился и завёл роман; он не знал, что она была сотрудником польских спецслужб. Он начал много развлекаться и пить, в результате чего ему стало не хватать денег. Катарина предложила ему начать торговать кофе на чёрном рынке, и он стал заказывать товары из Британии, чтобы продавать их полякам по завышенным ценам^[19]. Супружеские отношения ухудшились, и Хоутон стал часто избивать Пегги во время ссор, особенно когда был пьян^[20][21][22].

По данным МИ-5 и КГБ, в 1951 году Хоутон написал письмо министру иностранных дел Польши с предложением предоставить секретную информацию за деньги^[8][23]. Когда с ним связался офицер польской разведки, Хоутон объяснил, что, по его мнению, «нынешние правители Великобритании продали страну американцам и превратили её в американскую колонию»^[24]. Ему дали кодовое имя Мирон, и он начал пересылать секретные документы своим кураторам. В мае 1952 года он передал им 715 документов, в августе их число возросло до 1167, включая сведения о британском шпионе в Мурманске и структуре британской военно-морской разведки^[24]. Пьянство Хоутона вызывало беспокойство в посольстве, и в октябре 1952 года он раньше положенного срока вернулся в Великобританию. По возвращении он устроился на работу в Центр разработки подводного оружия^[25][26].

Этель Джи по прозвищу Банти жила в Портленде со своей престарелой матерью, тётей и дядей. В октябре 1950 года она устроилась делопроизводителем в Центр разработки подводного оружия, где работала с секретными документами; у неё был доступ к помещениям, где находились секретные чертежи прототипов или экспериментальных проектов. Она была одинока, не имела близких друзей и жила тихой жизнью. Затем в начале — середине 1950-х годов встретила Хоутона^[27][28], и вскоре их дружба переросла в роман^[29].

Вскоре после возвращения Хоутона в Портленд в 1953 году с ним связалась советская разведка, чтобы предложить сотрудничество^[24]. Для копирования документов ему выдали фотоаппарат Minox, который, по его словам, «с первого взгляда можно было легко принять за зажигалку»^[30]. Хотя поначалу у него не было доступа к секретной информации, вскоре ему удалось получить доступ в комнату секретных документов, подменяя сотрудников в обеденные перерывы^[31]. Он начал передавать СССР документы с огромной, по мнению МИ-5, скоростью^[8]: 1927 страниц документов в 1954 году и 1768 в 1955 году. Среди них были детали механизмов для сокрытия шума винтов и обнаружения высокоскоростных подводных лодок^[32], подробности о Корабле Её Величества «Дредноут» и кораблестроительной программе ВМС^[33]. Лонсдейл проинструктировал Хоутона не рассказывать Джи о своей деятельности. В оговорённые моменты Хоутон по выходным заезжал в пабы в районе Кингстона-на-Темзе, прихватив с собой фотоаппарат с военно-морскими документами. К нему часто обращались за информацией о конкретным областях разработок, таких как самонаводящиеся торпеды и обнаружение подводных лодок^[34]. Вознаграждение Хоутона зависело от объёма переданной информации. В декабре 1955 года он получил от советской стороны 500 фунтов стерлингов, при этом его официальная годовая зарплата в тот год составляла 741 фунт стерлингов^[32][33]. Хоутон расточительно относился к деньгам. Несмотря на зарплату менее 15 фунтов в неделю, он тратил примерно 20 фунтов в неделю только на местные пабы, купил автомобиль Renault Dauphine и в целом вёл расточительный образ жизни^[35][36].

В 1956 году брак Хоутона распался. Из-за отсутствия доступа к документам он перестал получать деньги от советской разведки, и поэтому стал испытывать финансовые трудности. Джи одолжила ему 200 фунтов стерлингов, чтобы помочь переехать в фургон, который он купил, — он возвращал ей по 10 фунтов в месяц^[37]. Желая снова начать получать «премиальные», Хоутон предложил Лонсдейлу использовать Джи для получения секретных документов, к которым у него больше не было доступа^[38][39]. У Джи был более высокий уровень секретности, чем у Хоутона, что повышало её значимость для советской разведки^[40], и они договорились (хотя Хоутон представил ей Лонсдейла как американца, коммандера Алекса Джонстона)^[41]. «Джонстон объяснил, что хочет убедиться в том, что Великобритания предоставляет США информацию, которую они обязаны предоставлять в соответствии с обязательствами НАТО. Он подробно рассказал ей о том, что его интересует, и посоветовал, как обойти внутренние меры безопасности^[42][43]; среди запрашиваемой информации были сведения о гидролокаторе типа 2001 на корабле «Дредноут» и оборудовании для подводного обнаружения^[43]. Лонсдейл относился к Джи с некоторым уважением и считал её «несомненно лучшим человеком, чем Хоутон»^[39]. Хоутона он считал «самым слабым звеном»^[44] и «дураком»^[45].

Документы, собранные Хоутоном и Джи, были переданы Лонсдейлу, который затем передал их Крогерам. Они выступали в качестве группы связистов, переправлявших информацию в Москву. Часть информации передавалась по радио, спрятанному под полом в кухне и с помощью антенны на чердаке. Некоторые данные были преобразованы в микроточки^[41]. Они были вставлены в корешки книг, которые Питер Крогер рассылал из своего книжного магазина клиентам в Европе. Затем он связывался с Москвой^[46][47].

В 1960 году польский шпион Михал Голеневский сообщил своим кураторам из ЦРУ, что в 1952 году в Варшаве работал советский шпион, служивший в Королевском военно-морском флоте, которого звали «Хортон» или примерно так. Эта информация была передана в МИ-5, которая вскоре установила личность Хоутона^[48][49]. По словам офицера МИ-5 Питера Райта, первые донесения были получены в 1959 году, но данных для идентификации Хоутона было недостаточно. Только после второго донесения в марте 1960 года, по словам Райта, удалось установить его личность^[50].

В середине 1960 года специалисты МИ-5, известные как секция наблюдателей, начали наблюдение за Хоутоном и Джи, уделяя им особое внимание во время их ежемесячных визитов в Лондон. Во время одного из таких визитов они заметили, как Хоутон передал пластиковый пакет другому мужчине в обмен на конверт. Они проследили за этим человеком до его машины и установили, что она принадлежит Лонсдейлу. За ним установили полное наблюдение, и вскоре его видели в отделении банка, где он оставил чемодан и свёрток в банковской ячейке^[51].

Глава МИ-5 Роджер Холлис связался с председателем правления Мидлендского банка и договорился, чтобы МИ-5 вскрыла банковскую ячейку. 5 сентября 1960 года из ячейки было извлечено содержимое. Внутри были обнаружены миниатюрные фотоаппараты Minox и Praktica, а также зажигалка Ronson в деревянной чаше; её просветили рентгеном и обнаружили, что она содержит одноразовые блокноты и ссылки на карты. Всё было осмотрено, сфотографировано и заменено в коробке Лонсдейла^[52][53]. Королевская канадская конная полиция навела справки о прошлом Лонсдейла. Они предоставили МИ-5 копию его паспорта^[54]. МИ-5 прослушивала его квартиру и решила, что он нелегал — член иностранного правительства, работающий в Лондоне под оперативным прикрытием^[53]. Центр правительственной связи получал сигнал каждый раз, когда Лонсдейл пользовался радиоприёмником, и копировала сообщения, которые он отправлял в Москву, расшифровывая их с помощью копий одноразовых прокладок из банка^[55][56]. В ноябре 1960 года МИ-5 проследила за Лонсдейлом до дома Крогеров в Райслипе; агенты установили наблюдательный пост в доме напротив, чтобы следить за парой^[40][57].

2 января 1961 года сотрудники МИ-5 с разрешения Адмиралтейства приняли решение наблюдать за портлендскими шпионами ещё три месяца, чтобы выяснить, имел ли Лонсдейл дело только с Хоутоном или работал и с другими шпионами. Через два дня ЦРУ сообщило им, что на следующий день Голеневский собирается бежать. Понимая, что высокопоставленный сотрудник польской разведки, приехавший на Запад, скорее всего, предупредит Москву о возможном разоблачении Хоутона, а значит, и остальных членов группы, МИ-5 решила действовать на следующей запланированной встрече, 7 января, но внимательно следить за Лонсдейлом на предмет его связи с СССР^[58][40].

7 января Хоутон и Джи отправились в Лондон на поезде — за ними на протяжении всего пути следовали сотрудники МИ-5 и сыщики Особого отдела Службы столичной полиции[59]^[60]. У МИ-5 нет полномочий на арест, и при необходимости ареста им приходится сотрудничать с полицией — обычно с Особым отделом^[61]. После покупок пара отправилась в театр Олд Вик, где встретила Лонсдейла. Как только трое оказались вместе, полиция и МИ-5 вмешались и арестовали их^[60][59]. В сумке Джи полицейские нашли копии 4 конфиденциальных файлов Центра разработки подводного оружия при Адмиралтействе и непроявленную плёнку, которая, как выяснилось позже, содержала 310 фотографий исследований с «Дредноут» и приказы Адмиралтейства^[62]. Полиция и поисковые группы МИ-5 проникли в дома Хоутона, Джи и Лонсдейла, где обнаружили ещё больше улик, включая миниатюрные камеры, большую сумму денег, материалы для изготовления микроточек и другую секретную информацию^[63][64].

Вечером Крогеров арестовали. Когда они готовились выйти из дома, чтобы отправиться под стражу, Хелен взяла сумочку и попросила у полицейских разрешения разжечь огонь; недоверчивый офицер полиции отказал ей в разрешении и забрал сумочку. Позже выяснилось, что в ней хранились микроточки для связи Лонсдейла с Москвой^[65][40]. Полиции и сотрудникам МИ-5 потребовалось больше недели, чтобы полностью обыскать дом. Среди находок были новозеландские паспорта на имена Хелен и Питера Крогеров, баночка талька с полыми отделениями, в одном из которых находился считыватель микроточек, аккумулятор со съёмной крышкой, содержащий 6 000 долларов США, и радиопередатчик, спрятанный под полом на кухне^[66][67]. Полиция нашла совпадение отпечатков пальцев Крогеров в архивах Скотланд-Ярда. Они совпали с отпечатками, присланными ФБР в 1958 году, что позволило идентифицировать их как разыскиваемых советских шпионов Лона и Морриса Коэнов^[68].

Слушания в магистратском суде на Боу-стрит открылись 7 февраля 1961 года. Специально к этому событию суд был перестроен, а для многочисленных журналистов, желающих присутствовать на слушаниях, были установлены дополнительные скамейки. От лица обвинения выступал генеральный прокурор Реджинальд Маннингем-Буллер, чьё вступительное слово длилось два часа, в течение которых он подробно рассказал о шпионской группе, о том, как она работала и какое оборудование использовалось для кодирования и передачи информации в Москву^[69][70]. Слушания завершились 10 февраля, и все пятеро обвиняемых были преданы суду; в освобождении под залог было отказано^[71].

Дело против пяти шпионов началось 13 марта 1961 года в Олд-Бейли; председательствовал главный судья лорд Паркер. Всем пятерым подсудимым было предъявлено обвинение в «сговоре с целью передачи информации в нарушение раздела 1 Закона о государственной тайне 1911 года»^[72][33]. Рассмотрение дела продолжалось до 22 марта. Присяжные признали всех пятерых подсудимых виновными менее чем за девяносто минут. Лонсдейл был приговорён к 25 годам лишения свободы, Крогеры получили по двадцать лет. Хоутон и Джи были приговорены к 15 годам^[73][74].

В ноябре 1962 года британский бизнесмен Гревилл Уинн был арестован в Будапеште по обвинению в шпионаже. Он был курьером для передачи информации от Олега Пеньковского, полковника ГРУ. В мае 1963 года в Москве состоялся показательный суд над Уинном, который приговорил его к восьми годам лишения свободы, а Пеньковского — к смертной казни^[75]. В тюрьме с Уинном обращались плохо, и состояние его здоровья быстро ухудшалось. Предложения советской стороны об обмене шпионами тайно обсуждались британским правительством, и 21 апреля 1964 года Лонсдейла вывезли из тюрьмы Уинсон Грин в Бирмингеме, доставили самолётом в Западную Германию и обменяли на Уинна^[76].

Лонсдейл умер в октябре 1970 года во время пикника с семьёй. После второй рюмки водки у него случился инсульт, и он скончался через несколько дней^[77][78]. Советское правительство почтило его память в 1990 году, выпустив марку с его изображением^[8][79].

Крогеров освободили в октябре 1969 года в ходе обмена на Джеральда Брука^[80]. Брук был арестован в апреле 1965 года по обвинению в шпионаже. Он не был шпионом и не занимался шпионажем, но, будучи глубоко религиозным человеком, сотрудничал с эмигрантской группой, критиковавшей советское правительство. Его приговорили к пяти годам тюремного заключения, но уже через четыре года его здоровье ухудшилось. Ввиду угрозы продления срока заключения британское и советское правительства достигли компромисса, в результате которого он был освобождён за три месяца до Крогеров^[81].

В ноябре 1969 года на одной из дач КГБ для Крогеров был устроен обед, на котором присутствовал председатель КГБ Юрий Андропов, вручивший им ордена Красного Знамени^[82]. При правительстве Бориса Ельцина оба были удостоены звания Героя Российской Федерации^[83]. Елена умерла в декабре 1992 года, Пётр — в июне 1995 года. Они похоронены на Новокунцевском кладбище^[11][83]. В 1998 году российское правительство отметило их заслуги, выпустив почтовые марки с их изображениями^[79][8].

Хоутону и Джи было разрешено писать друг другу в тюрьме, что обычно не разрешалось, поскольку МИ-5 хотела читать их переписку. Хоутон провёл несколько месяцев в тюрьме Уормвуд-Скрабс, после чего был переведён в Винчестер. Джи провела большую часть своего срока в тюрьме Стайл в Чешире^[84].

Хотя Хоутон и Джи получили самые короткие тюремные сроки из всех членов Портлендской шпионской группы, в заключении они провели больше всех. Они были освобождены в один и тот же день в мае 1970 года^[85][86]. Джи вернулась в свой старый дом в Портленде, а Хоутон — в квартиру на окраине Пула, графство Дорсет. Они возобновили отношения, хотя им приходилось постоянно избегать прессы. В итоге они поженились в апреле 1971 года^[85][86][87].

Джи умерла в 1984 году, Хоутон — в 1985-м^[88].