Золотой луг

В январе 1964 года жена Михаила Михайловича выслала Леониду Зурову только что вышедшую книгу «Золотой луг» с собственным предисловием. Откликаясь на неё, Зуров пишет^[2]:

Вашу открытку и „Золотой Луг“ (с милой надписью. Спасибо сердечное!) я получил. Воспоминания Ваши прочёл несколько раз. До чего хорошо, просто и очаровательно! Вы написали не только замечательный портрет Михаила Михайловича, но Вы раскрыли и его внутренний мир. Образ Михаила Михайловича — ясен, его внутренний мир светоносен, как светоносна и русская природа, которую он так любил. Вместе с ним всё видишь, чувствуешь и творчески переживаешь. Всё озарено. Всё в радужной простоте.

С какой любовью Вы писали! Читая Ваши воспоминания, я вспомнил картины Нестерова, записные книжки Леонардо да Винчи (на его могиле я побывал), волхвов обозерских (так рыбаки называли своих знахарей), которых я встречал на берегах Псковского и Чудского озёр. Вспомнил и крик журавлей в Завиденских мхах. А трубили они перед грозою. Славили заходящее солнце. И было это перед войной. Под древним Изборском.

От всей души желаю Вам, дорогая Валерия Дмитриевна, здоровья и плодотворной работы.

Сердечно благодарю за подарок.

Целую Вашу руку, шлю привет Вашим друзьям [письмо от 25 марта 1964 г. Музей М. М. Пришвина].

В рассказе повествуется о двух братьях, которым нравилось играть с одуванчиками. Однажды рассказчик обратил внимание, что луг, где росло много одуванчиков, к вечеру зеленел, а к утру снова становился золотым. Понаблюдав, рассказчик понял, что с заходом солнца бутоны одуванчиков сжимаются, из-за чего луг становится зелёным. При солнечном свете цветы одуванчиков вновь распускались, что и делало луг «золотым».

«С тех пор одуванчик стал для нас одним из самых интересных цветов, потому что спать одуванчики ложились вместе с нами, детьми, и вместе с нами вставали»^[3].

В очерке о Михаиле Пришвине Г. Д. Гачев писал: «И вот ещё чему научил наш век и Пришвин — уразумению какому. Бояре-дво- ряне-феодалы опасности для Природы не со- ставляли. Купец начал уже переводить леса и портить жизнь природы. Но ни в какое сравне- ние его выборочная порча не идет с натиском организованного в Государственный аппарат рабочего класса, что, горожанин и заводчик, природы, земли, жизни леса не знает и не лю- бит, и для кого это не Мать-Природа-землица- травушка, а „материал“ и „сырье“ и „техническая культура“…»^[4].

Максим Горький утверждал, что Пришвин мог «совершенным умением придавать гибким сочетанием простых слов почти физическую ощутимость всему».

Константин Паустовский называл писателя «певцом русской природы».