Арго

Термин «арго» был заимствован в русский язык в 1860-е годы и первоначально обозначал «воровской язык». На рубеже XIX—XX веков и в первой половине ХХ века этим термином также начали обозначать специфическое «тайноречие» нищих, проституток, извозчиков, матросов, рудокопов и т. п.^[2], а также профессиональные жаргоны бродячих торговцев и ремесленников^[3]. В русской лингвистической литературе сложилась традиция использования данного термина в нескольких значениях: 1) то же, что жаргон; 2) язык отдельных социальных групп, сообществ, искусственно создаваемый с целью языкового обособления (иногда «потайной» язык); 3) собственно язык воров и преступников^[4][5]; 4) любые формы жаргонизированного просторечия^[6]. В XXI веке наметилась тенденция дифференцированного употребления терминов, обозначающих такие социально детерминированные формы речи, как арго, жаргон, сленг, профессиональное просторечие^[7]. От других типов социолектов арго отличаются доминированием эзотерической (конспиративной), людической (игровой) и социально-символической функций, а также составом лексического ядра, в которое входят стилистически нейтральные наименования как профессиональной, так и бытовой сферы^[1].

Русский литературный язык представляет собой исторически сложившуюся систему общеупотребительных языковых элементов, прошедших культурную обработку в текстах авторитетных мастеров слова и в устном общении образованных носителей языка. Он обслуживает такие сферы человеческой деятельности, как культура, наука, образование, политика, законодательство, делопроизводство и юриспруденция, являясь языком межнационального общения и официального общения культурных людей. В его составе выделяют литературно-книжную лексику, общеупотребительную стилистически нейтральную лексику и разговорную лексику. Центральным понятием для литературного языка является норма — совокупность наиболее устойчивых, освящённых традицией языковых средств и правил их употребления, принятых в обществе в данную эпоху. Норма представляет собой результат целенаправленной кодификации, поэтому литературный язык называют также нормированным, кодифицированным^[8]. Её характерными особенностями выступают относительная устойчивость, распространённость, общеупотребительность, общеобязательность, соответствие употреблению, обычаю и возможностям языковой системы. Несмотря на все различия между ними, они взаимодействуют друг с другом (равно как и с другими подсистемами национального языка), поскольку между ними нет непроницаемой границы^[9].

В отличие от литературного языка, арго является одним из социальных диалектов русского национального языка. Оно характеризуется узкопрофессиональной или своеобразно освоенной в смысловом и словообразовательном отношениях общеупотребительной лексикой, нередко с элементами условности, искусственности и «тайности», а также заимствованиями из других языков (цыганского, немецкого, польского, новогреческого и др.). Это речь деклассированных (асоциальных) элементов — нищих, беспризорников, наркоманов, проституток и представителей криминального мира. Арго представляет собой обширную лексическую систему, в которой наряду с современными арготизмами существуют и дореволюционные (часть из них в настоящее время не употребляется в арго, но используется в литературном языке, просторечии и жаргонах)^[9].

Арго деклассированных элементов следует отличать от условных (тайных) языков офеней, ремесленников-отходников (шаповалов, жестянщиков, портных, шорников, шерстобитов и др.). Эти языки использовались относительно замкнутыми социальными группами, являлись знаками корпоративной принадлежности и своего рода коллективной языковой игрой, их название связано с предполагаемой конспиративной функцией. Как отмечает В. Д. Бондалетов, в этих типах не совпадают и являются разными почти все основные характеристики: материально-понятийный состав лексики, стилистико-экспрессивная окрашенность слов, многие приёмы словотворчества и источники лексических заимствований^[10]. Многие лингвисты предполагают, что конспиративная функция могла преобладать в старом арго, когда криминальный мир только начинал складываться, но впоследствии эта функция отошла на второй план. По мнению Д. С. Лихачёва, наивно предположение, что вор может сохранять конспирацию, разговаривая на своём «блатном языке»: воровская речь может только выдать вора, а не скрыть задумываемое предприятие. На воровском языке принято говорить между своими и по большей части в отсутствие посторонних. Сходную мысль высказывают В. И. Беликов и Л. П. Крысин, отмечая, что «скрытность» языка уголовников чаще нарочитая, показная^[9].

Арго, равно как и другие нелитературные подсистемы языка (территориальные и социальные диалекты), имеет свои нормы (субнормы), но они не подвергаются кодификации. Как подчёркивает В. Б. Быков, автор «Русской фени. Словаря современного интержаргона асоциальных элементов», доминирующей особенностью узуальных некодифицированных норм является преобладание семантических и фонолого-фонетических характеристик словоформы над её грамматическими характеристиками^[9].

Наиболее активное взаимодействие арго и литературного языка происходит на лексическом уровне. Его изучение позволяет лингвистам выявить многие тенденции развития современного русского языка. Вхождение арготизмов в национальный язык началось ещё в XI веке, однако, по словам М. А. Грачёва, вплоть до XVII века этот процесс не был активным, так как литературный язык в феодальную эпоху только формировался, а арго раннего периода не было резко противопоставлено национальному языку. В XVIII столетии лексемы деклассированных элементов впервые были зафиксированы в художественной литературе — в книгах о Ваньке-Каине. Примерно с середины XIX века арготизмы начинают более активно проникать в литературный язык, что связано с окончательным утверждением арго в преступном мире России и распространением криминальными элементами своей лексики среди различных социальных групп^[9].

Наиболее существенное воздействие на литературный язык арго стало оказывать в XX столетии. В течение века русский язык испытал три волны воздействия арготизмов. Первое произошло в 1910—1920-х годах и было напрямую связано с общественными событиями: Первой мировой и гражданской войнами, двумя революциями, которые повлекли за собой разгул преступности и детскую беспризорность. В 1940—1950-х годах русский язык вновь испытал воздействие арготической лексики; его социальными причинами стали Великая Отечественная война и объявленная властями амнистия. Последнее нашествие началось в конце 1980 — начале 1990-х годов. Его вызвали перестройка, распад СССР, разрушение прежней социально-классовой структуры общества, смена политического и экономического курсов в постсоветский период, значительное ослабление контроля над средствами массовой информации со стороны государства, криминализация общества^[9].

В XXI веке проникновению арготизмов в литературный язык (прежде всего в устную его разновидность) больше всего способствуют средства массовой информации. Журналисты достаточно либерально подходят к отбору языковых средств и в стремлении привлечь внимание аудитории зачастую используют нелитературную лексику, в том числе арготическую, привлекающую в первую очередь своей экспрессивностью. Однако, как отмечает В. В. Химик, арго действительно присуща своеобразная эстетика — эстетика нового, необычного, яркого, сильнодействующего, но достигается она за счёт эмоциональной аффектации, подчёркнуто вульгарной и циничной образности, а также за счёт негативного воздействия на объект — насилием, оскорблением, унижением слабого или издевательской насмешкой. Лексика асоциальных элементов несёт с собою агрессию, оказывает негативное влияние на сознание^[11].

Арготическая лексика стала широко использоваться в художественной литературе. Обычно в языке художественной литературы арготизмы применяются как средство стилистической характеристики, главным образом в речи персонажей, а также в авторской речи при так называемой сказовой манере повествования или для реалистического изображения соответствующей обстановки, деталей лагерного быта. Такое применение арготизмов можно считать стилистически оправданным^[9].

Сложилась неординарная ситуация, когда арготизмы не поднимаются с низов, а спускаются сверху, находя живой отклик у граждан^[9]. Это явление объяснимо с лингвистической точки зрения. В литературном языке существуют лексико-семантические лакуны — виртуальные лексические единицы, не имеющие материального воплощения в виде лексем, но способные проявиться в случае возникновения коммуникативной востребованности концепта. Арготизмы заполняют эти лакуны. Как правило, решающую роль в данном процессе играет принцип экономии речевых усилий: в русском литературном языке нет синонимов-эквивалентов, а их описательные замены бывают излишне пространными^[9].

Арготизмы попадают в литературный язык по-разному. Криминальные элементы распространяют арготические единицы, контактируя с различными социальными группами. Как пишет М. А. Грачёв, социолектизмы общающихся с деклассированными элементами групп населения образуют вместе с арготизмами бижаргонное поле: например, жаргонизмы «больничка», «закрыть», «крытка» употребляют как преступники, так и работники правоохранительных органов. Такие лексемы часто попадают в интержаргон (общий жаргон) — пласт современного русского жаргона, который не является принадлежностью отдельных социальных групп, часто встречается в языке средств массовой информации и употребляется большинством людей, в том числе образованными носителями русского языка. По мнению лингвистов, арго деклассированных элементов в XXI веке становится основным источником пополнения общего жаргона. Из интержаргонной лексики единицы переходят в просторечие, при этом они частично нейтрализуют свои негативные коннотации. Впоследствии из просторечия они могут попасть в разговорный литературный язык, нормы которого отличаются высокой вариативностью, и в язык СМИ. Например, такие кажущиеся нормативными образования, как «беспредел», «расклад», «промазать», «прокрутить», «по блату», «подначивать» и др., — элементы недавнего просторечия, прежде служившие в более узком смысле обозначениями криминальных реалий, а теперь общеупотребительные разговорные единицы. Однако переход арготизмов в литературный язык не всегда осуществляется именно в такой последовательности: они могут «перепрыгивать» через одну или несколько ступеней — из арго в литературный язык, из арго в просторечие^[9].

При этом преступные элементы не только «пополняют» литературный язык арготизмами, но и заимствуют литературные слова, которые при переходе из одной языковой подсистемы в другую обычно претерпевают существенные семантические изменения. В этом случае литературное слово и арготизм, образованный от него в результате семантического переосмысления, вступают в отношения омонимии. В ряде случаев складывается и обратная ситуация: арготизм, некогда образованный лексико-семантическим способом от литературного слова, может быть заимствован стандартным языком, приобретая не только иное значение, но и коннотации, которых не имел в арго^[9].

В русском арго представлены те же знаменательные части речи, что и в литературном языке: имя существительное, имя прилагательное, имя числительное, местоимение, глагол, наречие, категория состояния, а также междометие и служебные слова. Все знаменательные части речи в арго, как и в стандартном языке, обладают самостоятельным лексическим значением, морфологическим оформлением и словесным ударением. Однако их грамматические свойства и функциональные характеристики имеют специфику^[12].

Существительные-арготизмы распределяются по тем же лексико-грамматическим разрядам, что и в литературном языке: конкретные и отвлечённые, вещественные, собирательные, одушевлённые и неодушевлённые, собственные и нарицательные. Преобладают конкретные существительные (97 % от общего числа), абстрактных — лишь 3 %, что связано с особенностями мышления носителей арго, ориентированного на передачу предметной, профессионально значимой информации. Многие абстрактные понятия литературного языка, попадая в арго, приобретают конкретное значение, например: «бёдность» — ‘арестант’, «власть» — ‘милиционер’, «темнота́» — ‘глупый человек’. У таких слов, в отличие от их литературных омонимов, появляются формы множественного числа, что свидетельствует об изменении их грамматического статуса. Вещественные существительные литературного языка в арго также утрачивают значение вещественности, становясь конкретными (например, «гуталин» — ‘негр’, «малина» — ‘притон’). Многие из них приобретают одушевлённость или, напротив, переходят в разряд неодушевлённых. Около 85 % таких лексем образуют формы множественного числа, что нетипично для их омонимов в стандартном языке^[13].

Категория одушевлённости/неодушевлённости в арго проявляется своеобразно. Выявлено 370 неодушевлённых существительных-арготизмов, омонимичных одушевлённым существительным литературного языка (например, «балерина» — ‘отмычка’, «поросёнок» — ‘бумажник’). Одновременно зафиксировано 335 одушевлённых субстантивов, омонимичных неодушевлённым словам литертаурного языка (например, «баллóн» — ‘милиционер’, «метлá» — ‘дворник’). В ряде случаев одушевлённость/неодушевлённость получает морфологическое выражение, совпадающее с литературной нормой: форма винительного падежа у одушевлённых существительных совпадает с родительным, у неодушевлённых — с именительным. Особую группу составляют арготизмы-квазионимы, омонимичные собственным именам, отчествам, фамилиям, географическим названиям. Они могут сохранять одушевлённость, если обозначают лиц, или переходить в разряд неодушевлённых, если называют предметы. Грамматические свойства таких слов нестабильны: у них варьируются формы словоизменения и орфография^[13].

В арго преобладают качественные прилагательные, многие из которых образованы лексико-семантическим способом. Относительные прилагательные немногочисленны, все они употребляются только в полной форме, не имеют степеней сравнения и антонимов. Притяжательные прилагательные единичны (около 13 слов), например: «бродяжий» (от «бродяга» — ‘вор в законе’), «ментячий» (от «мент» — ‘сотрудник правоохранительных органов’), «петушиный» (от «петух» — ‘заключённый, подвергшийся насильственному половому акту’). Прилагательные-арготизмы обладают словоизменительными категориями рода, числа и падежа, которые, как и в литературном языке, вторичны по отношению к определяемому существительному. В арго нет прилагательных, имеющих только краткие формы (типа «рад», «горазд»), а также прилагательных, не обладающих словоизменительными морфологическими категориями (типа «беж», «хаки»). Система флексий может выполнять словообразовательную функцию: например, «блатнóй» — ‘вор’, «блатнáя» — ‘женщина, связанная с преступным миром’. Отсутствие единой нормы приводит к существованию субстантивов-дублетов мужского и женского рода, называющих наркотические вещества: «чёрный» и «чёрная» — ‘опий’, «бéленький» и «бéленькая» — ‘героин’^[14].

Собственных числительных в арго практически нет. В речи используются количественные числительные литературного языка. В исторических словарях фиксируются специфические лексемы, обозначающие числа («жирмабеш» — ‘двадцать пять’), но в современном арго они не употребляются. Некоторые количественные числительные подвергаются субстантивации: «шесть» — ‘тюремный надзиратель’, «двадцать шесть» — ‘отделённый надзиратель’. Другие (например, «шестнадцать», «двадцать») переходят в разряд междометий, утрачивая способность к изменению. В арго также функционируют субстантивированные дробные числительные, называющие исторические законодательные акты («семь восьмых», «четыре шестых»)^[15].

В современном арго собственных местоимений нет. В дореволюционный период существовали личные местоимения («мас», «ман», «манёк» — ‘я’; «бóсва» — ‘ты’; «вана» — ‘он’, ‘она’, ‘они’), среди которых были склоняемые и несклоняемые формы. В настоящее время арготирующие используют местоимения литературного языка. В результате субстантивации некоторые местоимения перешли в разряд существительных. Полная субстантивация произошла с притяжательным местоимением «свой» и его формой «своя», которые стали обозначать профессионального преступника и воровку соответственно^[16].

Глаголы-арготизмы обладают теми же грамматическими категориями, что и глаголы литературного языка (вид, залог, лицо, число, род, время, наклонение). Специфика заключается в большей распространённости глаголов совершенного вида с разговорными суффиксами -ну, -ану, обладающих яркой экспрессивной окраской («стукану́ть» — ‘донести’, «марану́ть» — ‘убить’, «писану́ть» — ‘порезать’, «мочкану́ть» — ‘убить’, «цинкану́ть» — ‘предупредить об опасности’). Таких лексем насчитывается около 200. Практически все глаголы-арготизмы совершенного вида с этими суффиксами имеют соотносительные формы несовершенного вида («бормотнуть» — «бормотать», «зависнуть» — «зависать», «шавкануть» — «шавкать»). Пять глаголов являются одновидовыми^[17].

Причастия в арго немногочисленны, среди них встречаются как действительные причастия настоящего времени («боярущий» — ‘уговаривающий’, «кроцощий» — ‘берущий дань с коммерсантов’), так и прошедшего времени («забуревший» — ‘загордившийся’, «обдолбившийся» — ‘находящийся в состоянии сильного наркотического опьянения’). Многие причастия подвергаются субстантивации, приобретая предметное значение и становясь одушевлёнными существительными мужского рода («смотрящий» — ‘профессиональный преступник, контролирующий определённые сферы’, «откинувшийся» — ‘лицо, освободившееся из ИТУ’, «опущенный» — ‘униженный заключённый’). Словоизменение причастий-арготизмов не отличается от литературной нормы. Деепричастия в арго единичны, что объясняется синтаксической простотой речи носителей субстандарта^[17].

Наречия в арго немногочисленны и делятся на определительные и обстоятельственные. Среди определительных преобладают наречия образа действия, часто имеющие дублетные формы («блатня́к», «по-блатному», «по-воровски», «по-фраерски»). Наречия совместного или одиночного действия («колхóзом», «хóром», «в особняк», «гамбу́сом», «набздо́м», «сáм-на-сáм») специфичны по семантике и связаны с преступной деятельностью или тюремным бытом. Обстоятельственные наречия представлены лишь единичными лексемами времени («глушняк» — ‘навсегда’, «по утряне» — ‘утром’) и места («на верочку» — ‘на глаз’, «на шару» — ‘бесплатно’)^[18].

Слова категории состояния в арго имеют общее значение состояния, выступают в роли сказуемого безличного предложения и не изменяются. В отличие от литературного языка, они практически не обнаруживают соотносительности с прилагательными и наречиями, а также не образуют степеней сравнения. Преобладают конструкции с нулевой связкой («мне стрёмно», «ему хана», «в этой зоне душно»). Семантически слова категории состояния в арго обозначают физическое и психическое состояние человека («жим-жим» — ‘страшно’, «под кайфом» — ‘в состоянии наркотического опьянения’), состояние окружающей среды («дубарно» — ‘холодно’, «душно» — ‘обстановка, в которой неофициальными лидерами являются активисты’), а также дают морально-этическую оценку поступкам с точки зрения воровских законов («впадлу», «западло» — ‘грешно, стыдно’)^[19].

Междометия являются одной из наиболее специфических групп арготической лексики. Они делятся на первообразные, не связанные со знаменательными частями речи («авен», «енгин», «шóхер», «хоп», «малк», «пуль»), и непервообразные, образованные от существительных («погóда», «сметáна», «сухари», «тумба»), глагольных форм («закáп», «отвалóкиш», «тыр», «тыц», «хлим»), числительных («шестнадцать», «двадцать») и наречий («горячо», «мокро», «холодно»). В арго также широко представлены устойчивые словосочетания в функции междометий («два с бóку»)^[20].

По семантике междометия-арготизмы распределяются на три группы: выражающие эмоции (положительные: «абажур», «пироги», «сметана»; отрицательные: «золь», «рога»), волеизъявления (команды: «закáп», «хлим», «тормáк», «стопа», «ша») и сигналы опасности («атáс», «вáссер», «вассор», «шýхер», «шестая», «шесть»). Эмоциональный спектр ограничен преимущественно положительной и отрицательной оценкой, что отражает узость идеологического кругозора носителей арго. В особую подгруппу выделяются воровские клятвы, выступающие в функции междометий («гадом буду», «падлой буду», «век воли не видать»). При переходе в междометия все грамматические формы изменяемых слов утрачивают своё категориальное значение и грамматические признаки^[20].

• Балдаев Д. С. Словарь блатного воровского жаргона: феня. — М., 1997.
• Балдаев Д. С., Белко В. К., Исупов И. М. Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона (речевой и графический портрет советской тюрьмы). — М., 1992.
• Бен-Якоб Броня. Словарь арго ГУЛага. — Frankfurt am Main, 1982.
• Бец Ванька [псевд. И. А. Авдеенко]. Босяцкий словарь: опыт словотолкователя выражений, употребляемых босяками. — Одесса, 1903.
• Быков В. Русская феня: словарь современного интержаргона асоциальных элементов. — Смоленск, 1994.
• Воривода И. П. Сборник жаргонных слов и выражений, употребляемых в устной и письменной речи преступным элементом. — Алма-Ата, 1971.
• Грачёв М. А. Язык из мрака: блатная музыка и феня: словарь. — Н. Новгород, 1992.
• Грачёв М. А. Словарь тысячелетнего русского арго: 27 000 слов и выражений. — М., 2003.
• Грачёв М. А., Мокиенко В. П. Историко-этимологический словарь воровского жаргона: [более 100 арготических слов и выражений]. — СПб.: Фолио-Пресс, 2000.
• Елистратов В. С. Словарь московского арго : (Материалы 1980—1994 гг.) : Ок. 8000 слов, 3000 идиоматических выражений / Моск. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. — М.: Русские словари, 1994. — 704 с. — 5000 экз.
• Козловский В. Собрание русских воровских словарей. — New York, 1983.
• Пириев А. Словарь жаргона преступников. — Баку, 1987.
• Метельская Е. В., Рябичкина Г. В. Словарь субстандартной лексики (жаргон, арго, сленг) русского и английского языков. Зоонимы. — Астрахань, 2011.
• Скачинский А. Словарь блатного жаргона в СССР. — New York, 1982.
• Трахтенберг В. Ф. Блатная музыка («Жаргон» тюрьмы). — СПб., 1908. (репринт: München, 1978)
• Хоменко О. Б. Язык блатных, язык мафиози: энциклопедический синонимический словарь. — Киев, 1997–1998.